Орфей. Эвридика. Гермес

Это была душ рудник удивительная, —

в ней, как жили тихих серебряных руд,

тянулись они сквозь тьму. Между корни

текла кровь, к людям плыла;

тяжким порфиром во тьме она казалась.

Вот и весь багрянец.

Там были

обрывистые скалы, и леса безлюдны,

и сведенные над пустотой мосты,

и тот слеп, большой, серый стал,

что над своим глубоким дном повис,

как небо дождливое над пейзажем.

И между земель, полога и смиренна,

виднелась бледная знамени дороги,

прострелена, как длинное полотно.

Дорогой этой шли

впереди шел стройный мужчина

в плаще голубой, он нетерпеливо

и молчаливо вдаль всматривался,

и шаг его жадно пожирал дорогу

крупными кусками; у него руки

свисали из-под накидки тяжело и мрачный,

словно забыли уже о легкости лиры,

которая так была вросла в левую

как ветвь розы в ветви оливы.

Чутье в нем вроде двоились,

потому мчался зрение, словно пес, вперед,

возвращался и останавливался, и ждал

на повороте ближайшем дороги, —

а обоняние и слух позади оставались.

Ему казалось иногда, что он

слышу шаги каждого из двух других,

которые за ним спуску вверх шли.

Однако это только шаг его звучал,

и ветер сзади торгав за накидку.

Так он себе говорил: «Они идут», —

говорил это громко и к перхоти вслушивался.

Они идут, но страшно тихо

оба ходят. Вот если бы посмел

он обернуться (но вращаться

было ему заказано у дел,

которое он почти завершил), — тогда

увидел бы, что уходят оба тихие:

это Бог путешествий и поручений дальних,

дорожный шлык над светлыми глазами,

вперед простерта палка стройная,

маленькие крылья об ступни бьют,

и сверен руке — она.

Такая Милая, — и его эта лира

оплакала за плакальщиц всех,

вплоть мир на плач сплошной обернулся,

где снова все было: и лес, и дел,

и путь, и поле, и река, и зверь;

но и в плачевных отому мире,

так же, как над другой землей,

и солнце шло, и Зориле тихое небо,

плачевных небо в искривленных звездах, —

такая Кохана.

Теперь она становится рядом Бога

хотя долгое саванн мешает идти,

неуверенная, и нежная, и терпеливая.

Она как будто стала положении,

не думала и о муже, продвигающейся

впереди, не думала и о пути,

что приведет ее обратно в жизнь.

Она в себе вся скопилось, посмертям

наполнена до краев.

Как плод впитывает сладости и тьму,

она впитала в себя смерть большую,

такую новую, что и не понять ей.

В девственности новейший, неторканний

она уже существовала, пол ее

была словно вечер юная цветок,

и так отвыкли от обычаев брачных

у нее руки, и самого Бога

бескрайние ласковый напутственный ощупь

ее поражал, немов чрезмерная близость.

Она уже не та белокурая женщина,

воспетая когда в песнях поэта,

она уже — не пакости, не остров

широкой постели, потому что уже

она не собственность одного мужчины.

ее назад, словно длинные косы,

и преданно, как пробуялу слива,

и разделен, словно фото стократный.

Она — уже корень,

и когда вдруг

ее остановил и с отчаянием проговорил

к ней Бог: А он оглянулся ", —

бессмысленно и тихо спросила: «Кто?»

А там вдали, при выходе в свет,

стоял кто темный, что его лицо

не распознать. Он стоял и видел,

как на стезе дороги полевой

печальнозорий Бог и посланник

безмолвно повернулся, чтобы идти

за фигурой, обратно возвращалась,

хотя долгое саванн мешал идти,

неуверенная, и нежная, и терпеливая.

Перевод М. Бажана

Комментарии: