На Сваннову сторону

Роман

Первая часть романа называется «Комбре». Это воспоминания Марселя, о своем детстве, проведенном в имении родителей, расположенном в Комбре. Ярчайший воспоминание — ритуал вечернего поцелуя, которым награждала маленького Марселя перед сном, волнующее ожидание ее прихода. Значительное место в произведении занимает подробное описание впечатлений мальчика от архитектурных памятников, произведений живописи, музыки, литературы. Автор, как и герой, уверен, что произведения искусства реальнее при жизни, ведь они вечны. Марсель способен чувствовать красоту природы. Прогуливаясь в том направлении, где живет буржуа Сванн (на Сваннову сторону), он любуется деревьями, травами, цветами, которые в отличие от реальной жизни не подвластны течению времени. В воспоминаниях Марселя предстают образы людей, которых он встречал в Комбре: Ленграден, Марселе дедушка Адольф, Сванн, аристократы Германты, товарищи Марселя.

Вторая часть романа называется «Сваннове любви». Действие происходит в Париже. В ней Марсель рассказывает историю любви Сванна и Одетты.

Третья часть романа — «Имена краев: имя» — посвящена воспоминаниям о первой любви Марселя к Жильберто, дочери Сванна, которую он впервые увидел еще в Комбре. Жильберто не ответила ему взаимностью. Но для героя ценными являются его собственные переживания, которые запечатлела подсознание, воспоминания о милых сердцу края, навеянными их названия, и имя Жильберто, лишь только Марсель произносил их.

СВАННОВЕ ЛЮБВИ

(Из романа «На Сваннову сторону»)

Чтобы принадлежать к «круга», в «кучки», к «кланчики» Вердюренив, достаточно было выполнить одно условие: надо было молчаливо принять символ веры, один из пунктов которого сводился к тому, что молодой пианист, которым того года занималась госпожа Вердюрен, играет лучше мировых знаменитостей, а доктор Коттар как диагност куда лучше медицинских светил. Всякий «новобранец», которого Вердюрены не могли убедить, что на вечерах у тех, кто не бывает в Вердюренив, страшная тошнота, немедленно осуждался на изгнание.

Если не считать молодой докторши, то белая челядь была представлена в этом году исключительно (сама госпожа Вердюрен была личность весьма добродетельный и происходила из степенной буржуазной семьи, очень богатой и вовсе неизвестной) молодой женщиной почти с полусвета, пани где Креси, которую госпожа Вердюрен называла по имени, Одетт, и заявляла, что она «цаца», и тетей пианиста, похожей на прежнюю консьержку. Госпожа де Креси и ввела Сванна в «кружок» Вердюренив, который был совершенно чужд обществу, где он вращался. Но Сванн так любил женщин, что, перезнайомившись со всеми аристократками, взяв от них все, чего они могли научить его, отказывался никакого общества. Сванн не принуждал себя называть хорошенькими женщин, с которыми он тратил время, — он пытался тратить время с женщинами, чья красота была слащавая, телесная их обольщение, его невольно манила, разминалась с тем, что так восхищало его в женских портретах или бюст работы его любимых мастеров. Он любил развлекать своих друзей из аристократов рассказами о своих пикантные приключения: о женщине, которую встретил в поезде и повез к себе, а уже потом обнаружил, что родная сестра государя, в чьих руках были тогда все нити европейской политики, или о том, что от будущего избрания папы на конклаве зависело, через сложную игру обстоятельств, повезет или не повезет Сванн стать полюбовником одной кухарки.

С Одетт де Креси познакомил Сванна один из давних его приятелей. Одетта показалась Сванн красивой, но красивой той красотой, к которой он был равнодушен, не будила в нем никакой похоти и даже вызвала некую физическую сразу. По его вкус, она имела слишком резко очерченный профиль, слишком нежную кожу, выпирающие скулы. Глаза Одетта имела хорошие, но слишком велики, словно бы витришкувати. Через некоторое время спустя знакомстве она прислала Сванн письмо и попросила разрешения осмотреть его коллекции. Он пригласил ее к себе, а впоследствии она стала ходить к Сванна. Разговаривая с Одетт, он жалел, что редкая ее красота не принадлежала к тому типу, который невольно внушал ему восторг. Но когда Одетта покидала его, Сванн с улыбкой вспоминал ее горести, так долго тянуться для нее время, пока он позволит ей снова прийти к нему. Когда Одетта пригласила его к себе на чашку чая, он сослался на неотложную работу, на этюд, запущенный им уже несколько лет назад. К тому же он высказал предположение, что у нее, как и у всякой женщины, нет ни одной свободной минуты. И Одетта заверила Сванна, что она всегда свободна для него, Что он может послать за ней в любое время дня и ночи, когда он захочет увидеть, и сказала, что она каждый вечер бывает у госпожи Вердюрен и было бы славно, если бы он бывал там также.

В день первого появления в Вердюренив на обеде Сванн, оказавшись среди людей, поставленных ниже него на общественном ступени, инстинктивно проявил внимание и услужливость ко всем, и Вердюрены сообразили, что «зануда» так себя не вел.

Когда Вердюрены стали уговаривать молодого пианиста сыграть сонату, которую они открыли, Сванн не надеялся услышать музыкальное произведение, который очаровал его еще год назад. Тогда он благодаря музыкальной фразе потерпел такого опьянения, которого еще никогда не чувствовал, и проникся к этой фразе какой неведомой любовью. Сванн представлял себе протяженность фразы, симметричную ее строение, ее узор, ее художественную выразительность, здесь была уже не чистая музыка, здесь ощущались и живопись, и архитектура, и мысль, и все вместе напоминало музыку. Вернувшись домой, Сванн затосковал по ней; он напоминал человека, в чью жизнь случайно здибана на улице незнакомка внесла образ неведомой ранее красоты, обогатив его внутренний мир, хотя он даже не знает, увидит ли когда-нибудь ту, кого уже любит, но и до сих пор не знает, как ее зовут. Но поскольку на все усилия ему не удалось узнать, кто автор услышанного им произведения, то он не смог его купить и наконец совсем забыл о нем.

Но вот, как только молодой пианист в салоне Вердюренив взял несколько аккордов, Сванн вдруг увидел, как из-за долгого звука, напряженного, словно занавес, вылетает и несется к нему заветная, шелестящие музыкальная фраза, в которой он узнал свою заоблачную и ароматную любимицу. Вот почему, когда пианист доиграл, Сванн подошел к нему и горячо поблагодарил, чем очень понравился госпожа Вердюрен.

С тех пор Сванн везде бывал в обществе Вердюренив: в загородных ресторанах, в театре. Если не планировалось какой похода, то Сванн приходил к Вердюренив вечером и почти никогда, как его не просила Одетта, не появлялся на обеде. О себе он думал, что своим согласием встречаться с Одетт только после обеда он намекает ей на то, что ради удовольствия видеть ее он отказывается от других утех, и этим еще крепче преклоняет ее к себе. К тому же Сванн куда больше Одетту нравилась свежая и пышная, как роза, молодая Гризетка, в которую он был тогда влюблен, и ему хотелось вечер провести с ней, а затем повидаться с Одетт. Только Сванн заходил, госпожа Вердюрен, показывая на присланные им розы, говорила, что должна его обругать, и показывала ему на место у Одетты, а пианист играл для них двоих короткую фразу из Вентейлевои сонаты, как бы стала гимном их любви.

Провожая каждый вечер Одетту домой, Сванн не заходил к ней. Только дважды он был у нее днем на «чаепитии». Второй визит Сванна к Одетты имел для него большой вес. Он привез ей гравюру, которую она хотела посмотреть. Она чувствовала себя не совсем здоровой и приняла его в лиловом крепдешиновое пеньюаре, прикрывая свою грудь, как плащом, вышиты платком. Одетта стала у Сванна, уронив на щеки пряди распущенных волос, и Сванна поразила ее сходство с Сепфора, Иофоровою дочерью, нарисованной на фреске в Сикстинской капелле. Сванн всегда любил проявлять на полотнах старых мастеров не только общую сходство с окружающей средой, но и индивидуальные черты знакомых. Он всегда жалел, что всю жизнь тратит на одвидування светских салонов, на разговоры, может быть, он так погряз в суетности светского общества, что чувствовал потребность находить в древних произведениях искусства завещанный заранее намек на живущих. А может, наоборот, он сохранил в себе художественную натуру настолько, чтобы эти индивидуальные черты производили ему удовольствие, приобретая для него общего содержания, когда Они вдруг всплывали на старосветском портрете, рисованном с совершенно другой оригинала. Как бы там ни было, может, благодаря чрезмерно пережитых за последнее время впечатлений, хотя впечатления накатывались на него скорее из любви к музыке, вкус к живописи у него обострился, а удовольствие от него углубился, чтобы произвести на него длительное воздействие, с тех пор как он увидел сходство Одетты с Сепфора Сандро ди Мариано, которого зовут Боттичелли. Сванн уже не обращал внимания на то, хорошие или нехорошие Одеттины щечки, не надеялся испытать чисто чувственную нежность ее губ — ныне личико ее было для него скелетом тонких и красивых линий, его взгляд разматывал; будто перед ним был портрет, благодаря которому очертание ее личика становился понятным и ясным.

Он смотрел на нее: в ее личике и в осанке воскресала часть фрески, которую Сванн отныне всегда пытался в ней увидеть, был ли он у Одетты, только думал о ней. Сванн корил себя, что не оценил сразу женщины, которая пленила бы большого Сандро, и радовался, что красота Одеттина вполне удовлетворяет его эстетические критерии. Это было нечто вроде титул, который позволял ему ввести образ Одетты в мир своих грез, куда она еще доступа не имела и где она ушляхетнилася.

Он поставил на стол, как если бы это был Одеттин снимок, репродукцию дочери Иофора. И тусклая симпатия, которая манит нас к художественного произведения, теперь, когда Сванн узнал воплощен оригинал дочери Иофора, переросла у него в страсть, которой пока так и не возбудило в нем Одеттине тело. Целые часы любуясь на этого Боттичелли, он думал о собственном Боттичелли, считал, что тот еще прекраснее и, приближая к себе карточку Сепфора, представлял, будто обнимает Одетту.

Однако он пытался предотвратить не только переситу Одетты, но и своему собственному переситу. Чтобы расшевелить душу Одетты, чья недвижимость могла ему надоесть, Сванн изредка писал ей письма, полные притворного разочарования и деланно ярости, посылая их с таким расчетом, чтобы она их получила до обеда. Он знал что Одетта испугается, поспешит ответить ему, и надеялся, что с: страха потерять его у нее вихопляться такие слова, которых она никогда еще не говорила ему, действительно, именно благодаря этому уловки, он получал от нее щонайнижниши письма.

Еще только подъезжая к дому Вердюренив, Сванн умилялся от одной мысли, что сейчас увидит, как расцветет эта обольстительная существо в золотистом ламповом свете.

Но однажды, подумав о неизбежном совместное возвращение домой, Сванн повез свою молоденькие Гризетка до Булонского леса, чтобы отодвинуть момент приезда в Вердюренив, и появился там так поздно, что Одетта, не дождавшись его, пошла домой сама. Убедившись, что Одетты среди гостей нет, Сванн почувствовал, как сердце заныло, он впервые увидел, какая для него радость — встреча с Одетт. Метрдотель сказал Сванн, что госпожа де Креси велела передать, что она по дороге домой заедет к «Прево» выпить чашку шоколада. Сванн сразу же направился к «Прево», но Одетты там не было, и он бросился осматривать все рестораны на бульварах. Потеряв всякую надежду найти ее, Сванн неожиданно столкнулся с Одетт на углу Итальянского бульвара. В этот вечер Сванн овладел ею.

Полюбив Одетту, Сванн почувствовал в себе возрождение вдохновлены юности, рассеянных пустым и суетным дальнейшей жизнью, но теперь все они имели отблеск одной-единственной существа, и в те долгие часы, которые он теперь с изящной наслаждением проводил дома наедине со своей душой, что поправилась, он мало-помалу вновь становился самим собой, но подневольный другому существу.

Виделся Сванн с Одетт больше вечерами, боясь наскучить ей днем, и даже не загадувався вопросом, что она может сейчас делать или как складывалось раньше ее жизни. Он лишь улыбался на мысль о том, что до знакомства с Одетт кто говорил об одной женщине — и эта женщина была, конечно, Одетта — как о девку, как о содержанку. Мысленно он наделял ее всякими добродетелями, хотя и не мог не видеть, что она не слишком умна. В искусстве, например, ее больше интересовало личную жизнь художников, чем сами произведения. Чувствуя, что часто он не может удовлетворить его желания, Сванн мере заботился о том, чтобы ей было с ним хорошо, не опровергал ее вульгарных мыслей, не спорил с ее безвкусицей, который проявлялся абсолютно во всем, и больше: он любил ее суждения и его вкусы, как любил все, что было ей присуще, даже восхищался ими, ибо благодаря этим особенностям открывалась ему, прояснялась ее сущность.

Сванн любил общество Вердюренив, как все, что окружало Одетту и было какой-то мере только средством видеть ее, говорить с ним. Вскоре к «кланчики» через какую-то прихоть Одетты была введена графа де Форшвиля, с которым Сванн давно знал и только теперь заметил, что тот может нравиться женщинам и даже довольно хорош собой.

Одетта часто оказывалась на мели, и тогда какой неотложный долг заставлял ее просить Сванна выручить ее. Он бывал счастлив помочь ей, как бывал счастлив всякий раз, когда мог наглядно показать любовники, как он любит ее, или хотя наглядно показать, что он для нее умный советчик, что его пользу бесспорна.

Со временем салон Вердюренив, некогда возвел Сванна с Одетт, стало препятствием для их свиданий. Сванна туда больше не приглашали: Вердюрены чувствовали, что вполне обратить его в свою веру они были бессильны. Они простили бы ему посещение «зануд», если бы он откровенно от них отрекся в присутствии «верных». Но Вердюрены вскоре поняли, что им никогда не удастся вырвать у него этого отречения. К тому же граф де Форшвиль, которого привела к «кучки» Одетта, был так непохож на Сванна и был им больше нравится. Одетта больше не говорила Сванн, как на рассвете их любви, что они увидятся завтра на ужине в Вердюренив, а наоборот, сообщала, что завтра вечером они не увидятся, ибо в Вердюренив ужин. В ее отношении к Сванна ощущаются безразличие и раздражительность. У нее постоянно не хватает времени на него, она все чаще врет ему.

Сванн ужасно ревновал Одетту. Ревность истощали его. Даже когда Сванн так и не выяснил, куда запропастилась Одетта, его тоска, единственным лекарством против которой была радость побыть с Одетт, прошло время, если бы Одетта позволяла ему оставаться у нее, дождаться ее возвращения, в котором утонули бы часа, чьим чернокнижием обратные для него на непохожие ни на какие другие. Но такого разрешения он не имел. Сванн возвращался домой; дороге он заставлял себя составлять планы, перестать думать о любовнице; но только, готовясь уснуть, он переставал делать над собой усилие, как сию минуту его брали ледяные дрожь, а к горлу подкатывали всхлипывания. Он даже не пытался выяснить, почему он протирал глаза и со смехом говорил себе, что он пошився в неврастеники. Потом у него снова появлялась мысль, и эта мысль растравляла его душе, о том, что завтра снова придется разведывать, что делала Одетта, и хитрить, добиваясь у нее свидание. Эта потребность деятельности, непрерывной, монотонной, была для него такая мучительная, что однажды, обнаружив у себя на животе опухоль, он обрадовался за того, что эта опухоль может быть смертельным.

И все же ему хотелось дожить до того времени, когда он разлюбит Одетту, когда она не будет иметь никакого повода видбрихуватися и он наконец сможет узнать, полюбились они с Фаршвилем, когда он приходил к ней, а ему не открыли . Но потом его несколько дней преследовала подозрение, что она любит другого. Бывали дни, когда Сванна не мучили никакие подозрения. Он думал, что выздоровел. Но на следующее утро, просыпаясь, он чувствовал, что ему болит там, где болело раньше, тогда как еще накануне эта боль словно растворился в потоке разнообразных впечатлений. Нет, боль не двинулся с места. И Сванна разбудила именно острота этой боли.

то Сванн посетил светское собрание в маркизы де Сент-Эверт. Сидеть с этими людьми в одной клетке ему было очень трудно; их глупость и неуместные выпады донимали тем более, что, зная о его любви неспособны, даже если бы они о нем знали, посочувствовать ему и отнестись к нему иначе, чем с улыбкой, как до ребячества, или с сожалением, как до безумия, они не могли; звуки музыки били по его нервам так, что он чуть не вскрикивал, его пытала еще и мысль, что его заключении там, куда Одетта никогда не придет , где никто и ничто ее не знает, где ее отсутствие вплоть кричала о себе.

Но вдруг она будто вошла, и ему так шпигонуло, что он невольно прижал руку к сердцу. Это скрипка взяла несколько высоких нот. И прежде чем Сванн успел сообразить и сказать себе, что это фраза из Вентейлевои сонаты и он не будет ее слушать, все его воспоминания о том времени, когда Одетта была влюблена в него, воспоминания, которые до самой этого момента по воле жили невидимками в глубине его существа, обманутые этим неожиданным лучом с давней поры любви, любви будто воскрешены, встрепенулись, выпорхнули и равнодушны к его нынешней скорби, отчаянно запели забытые гимны счастья. Неподвижно застывший в созерцании этого воскрешены счастью, Сванн заметил какого бедолага и, не узнав его сразу, преисполнился к нему жгучего сострадания и потупился, боясь, если бы кто не увидел, что на глаза ему навернулись слезы. Этот бедолага был он сам. Когда он это понял, жаль его исчез, зато он преисполнился ревности к бывшему самого себя, которого любила Одетта, к тем, кого она любила сейчас.

Сванн казалось, что музыки не столько играют коротенькую фразу, сколько вершат обряд, без соблюдения которого она бы не появилась, и делают заклинания, необходимые, чтобы произошло и некоторое время продолжалось чудо ее появления; Сванн чувствовал ее присутствие, подобно присутствии богини — покровительницы и свидетеля его любви разряженную в звуковую одежду, чтобы можно было подойти к нему в толпе непознанным, отвести его в сторону и поговорить наедине.

После этого вечера в Сванна сомнения не оставалось, что Одеттине чувства к нему уже никогда не возродится, что его надежды на счастье не оправдаются. И если в другие дни Одетта бывала еще с ним милая и нежная, если она проявляла к нему иногда внимание, то он это воспринимал как чисто внешние, обманчивые признаки непродолжительного возврата к нему с той растроганно-мнительным заботливостью, с той отчаянной радостью, с которой те, кто ухаживает неизлечимо больного, говорят о временном улучшении, хотя в душе они знают, что где ничего не весит перед лицом неминуемой смерти. И Сванн был почти уверен, что если бы он жил сейчас далеко от Одетты, он наконец охладел бы к ней, он был бы счастлив, если бы она покинула навсегда Париж, у него бы хватило духу остаться, но на то, чтобы поехать самому, духа ему не стало.

то Сванн получил анонимку, где извещалось, что Одетта была любовницей многих мужчин (в частности Форшвиля, господина де БРЭО и метра) и женщин и что она часто посещает дом. Сванн страдал от мысли, что среди его друзей есть человек, способный передать ему такое письмо (некоторые подробности свидетельствовали, что автор в курсе Сваннового интимной жизни), однако не придал никакого значения самому содержанию письма.

Художник болел, и доктор Коттар посоветовал ему морское путешествие, некоторые «верные» пожелали поехать с ним; Вердюрены не представляли, как они останутся одни, поэтому сначала наняли, а потом купили яхту. Теперь Одетта неоднократно уходила с ними на прогулки по морю. За каждым ее отъездом Сванн через некоторое время чувствовал, что отрывается от нее, но эта моральная видлеглисть будто была напрямую связана с телесной видлеглистю, едва Сванн узнавал о ее возвращении, он не мог удержаться, чтобы не посетить ее. Однажды Вердюрены поехали, как думали сначала, только на месяц, но путешествие затянулось на целый год. Сванн чувствовал себя спокойно и был почти счастлив.

Когда он с ужасом думал о том дне, когда его любовь к Одетты пройдет, и пообещал себе: как только убедится, что любовь гаснет, он уцепится в нее и не выпустит. Но получилось так, что вместе с увяданием любви в нем вяло и желание сохранить влюбленность. Иногда упомянутое в газете имя человека, которого Сванн подозревал в отношениях с Одетт, пробуждало в нем ревность. Но сейчас ревность не жалили остро, хотя он не расстался еще окончательно с прошлым, когда он так мучился, но и блаженствовал без сознания, и что пока его возраста, возможность, может, еще позволит ему исподтишка издалека оглянуться на красоту прежнего, и тогда он чувствовал возбуждение. Случайно наткнувшись на новое доказательство, что Форшвиль был любовником Одетты, Сванн заметил, как его уже не колет в сердце, любовь далеко теперь от него, и жалел, что проочив момент, когда расстался с ним навсегда. Перед тем, как впервые поцеловать Одетту, он пытался запечатлеть в памяти ее личико, которым так долго любовался и которое мало изменилось после поцелуя, и точно так сейчас ему хотелось — мысленно крайней мере — сказать последнее прощай, пока она еще существовала, той Одетт , которую он любил, ревновал, которая его так намучились и которой он больше никогда не увидит. Он ошибался. Ему пришлось еще раз увидеть ее несколько недель позже. Это было во сне, в сумерках сонного бреда. Он проходжався с госпожой Вердюрен, с доктором Коттар, каким молодым в феске, незнакомым, с художником, Одетт, Наполеоном III, дедушкой Марселя взморьем. Бледные щеки Одетты всиялися красными крапинками, личико осунулось, вытянулось, но смотрела она на Сванна глазами, полными нежности, и он чувствовал такую любовь к ней, что ему захотелось немедленно повести ее к себе. Вдруг Одетта поднесла к глазам руку, посмотрела на часы и сказала, что ей пора уходить. Она попрощалась со всеми одинаково, не отводя Сванна сторону и не назначив ему свидание. Он не смел спросить ее об этом, ему хотелось пойти следом, но он должен, не глядя в ее сторону, с улыбкой отвечать на дополнительные вопросы госпожа Вердюрен, тогда как сердце отчаянно колотилось: он ненавидел теперь Одетту, ему хотелось выколоть ее глаза, которые он только разлюбил, разбить ее безжизненные щеки. Он дряпавея вместе с госпожой Вердюрен на кручу, т.е. шел все дальше и дальше от Одетты, которая сходила вниз. Юнец в феске расплакался. Сванн принялся утешать его, говоря сам с собой, потому юнец, которого он не мог сначала узнать, был тоже Сванн. А в Наполеона III он перекрестил Форшвиля. Вдруг стемнело, ударили в набат, забегали погорельцы. Деревенщина, пробегая мимо, прокричал, что курильщики — Одетта со своим компаньоном. Это был Сванн камердинер — он пришел будить его и сообщил, что парикмахер ждет.

Через час после пробуждения, давая указания парикмахеру расчесать его так, чтобы волосы не розчухралося в вагоне, потому намеревался на второй день поехать в Комбре к Марселевого дедушки, Сванн опять вспомнил свой сон и увидел — будто все произошло как живет, — бледную Одетту, слишком впалые щеки, какие удлиненные черты, синяки под глазами; все время, пока на него накатывались приливы нежности, благодаря которым длительное любви к Одетты надолго пустило забвению ее первоначальный облик, он не замечал всего этого, не замечал с первых дней их связи, но во сне его память попыталась отживить исходное, правильное впечатление от нее с тех времен. И с присущим хамством, которое иногда прорывалось у него теперь, когда он уже не ходил в несчастных, Сванн мысленно крикнул, что он спартолив лучшие годы своей жизни, хотел умереть только потому, что безумно полюбил женщину, которая ему не нравилась, женщину не в его стиле.

Комментарии: