Тысяча журавлей

Цитата:

Даже оказавшись на территории храма Енгакудзи в Камакура, Кикудзи все еще колебался: идти или не идти на чайную церемонию? Все равно он опоздал.

Устраивая чайную церемонию в павильоне храмового сада, Тикако Куримото всегда посылала ему приглашение. Но после смерти отца он ни разу там не был. Кикудзи пренебрегал ими, потому что считал это лишь формальным проявлением уважения к покойному отцу.

Однако на этот раз в приглашении была приписка: «Хочу познакомить вас с одной своей ученицей».

Прочитав ее, Кикудзи невольно вспомнил родимое пятно на теле Тикако.

Однажды — ему тогда было лет восемь или девять — отец взял его с собой к этой женщине. Еще из прихожей они увидели Тикако, сидевшая в столовой растрепанная и маленькими ножничками стригла волосы на родинки. И, темно-фиолетовая, пятно, величиной с ладонь, покрывала половину левой груди и доходила до ямочки внизу. На ней, очевидно, росло волосы, вот его она и стригла.

— Ой, да вы с парнем!

Тикако будто растерялась, хотела поскорее закрыть грудь, но, видимо, поняла, что Поспешность в такой ситуации — плохая помощница. Поэтому едва отвернулась и, медленно запнувшы обшлага, заложила кимоно за оби.

Видимо, ее смутил Кикудзи, а не отец. То, что отец пришел, она должна знать — об этом ее известила служанка, которая встретила их на пороге.

Отец не зашел в столовую, а присел в смежной комнате — гостиной, где Тикако давала уроки чайной церемонии.

Рассеянно поглядывая на какэмоно в токонома1, отец спросил:

— Можно чашку чая?

— Сейчас, — ответила Тикако, но вставать не спешила.

На газете, расстеленной на коленях, Кикудзи заметил волоски, точно такие, как на бороде у мужчин.

Был ясный день, а на чердаке носились крысы. У веранды цвело персиковое дерево.

Присев у костра, Тикако принялась готовить чай. То ее бы беспокоило.

А десятью днями позже Кикудзи услышал, как мать рассказывала отцу, как незаурядную тайну: мол, Тикако не вышла замуж за родимое пятно на груди. Мать думала, что отец об этом ничего не знает. В ее глазах усматривалось сочувствие.

— Да … Да …- соглашался отец, делая изумленного. — Впрочем, ничего страшного, если бы она и показала ту пятно жениху … Важно, чтобы он о ней заранее знал … перед женитьбой …

— И я так говорю! Но женщина является женщиной. Или же он признается, что у нее на груди родимое пятно?

— Что же тут такого? .. Она уже не первой молодости.

— Все равно стыдно … Вот если бы такая пятно было у мужчины, то он мог бы и посмеяться … Даже если бы о ней стало известно после брака …

— То она показывала тебе ту пятно?

— Где там! Такое скажете!

— Только рассказывала?

— Сегодня она приходила давать мне урок, вот мы и разговорились … То на нее нашло и она призналась …

Отец молчал.

— А все-таки что сказал бы человек, если бы узнал о пятне только после женитьбы? ..

— Было бы неприятно, что же еще? .. И, наконец, в такой тайне тоже есть своя прелесть. Худа без добра … Впрочем, если подумать, то и недостаток незначительна.

— И мне так кажется … Я ее успокаиваю, говорю: ничего страшного. А она отрицает — мол, все же плохо, пятно на самой груди …

Кикудзи справедливо возмутился — зачем отец делает вид, будто ничего не знает! К тому же и его ни во. Ведь Кикудзи тоже видел пятно на груди Тикако.

А теперь, через каких-то двадцать лет, Кикудзи не сдержал улыбки: вероятно, отец тогда сильно переволновался!

Еще долго Кикудзи был под впечатлением от увиденного и услышанного. Ему минуло уже десять лет, а он все не мог забыть слов матери и опасался, что у него вдруг появится брат или сестра, которые сосет грудь с отвратительной пятном.

Кикудзи не пугало, что его брат или сестра родятся в чужом доме, пугало только то, что они вообще могут появиться на свет. Ему не давала покоя мысль, что ребенок, выкормленных грудью с мохнатой пятном, будет иметь то от нечистой силы.

К счастью, Тикако не родила ребенка. Можно догадываться, что этого не допустил сам отец. Наверное, эта история с малышом и родинки, которая так огорчила мать, заставила его отговорить Тикако от такой затеи. Во всяком случае, в Тикако не было детей ни от отца, ни от кого другого после его смерти.

Тикако, видимо, решила опередить события, и поэтому открыла матери свою тайну, потому опасалась, что парень все равно вибазикае.

Замуж она не вышла. Неужели родимое пятно определила ее судьбу? ..

Впрочем, и Кикудзи не мог забыть той пятна. Очевидно, она имела сыграть какую роль и в его жизни …

И когда Тикако по случаю чайной церемонии сообщила, что хочет познакомить его с девушкой, Кикудзи сразу вспомнил ту пятно и подумал: если уж Тикако рекомендует девушку, то у нее, наверное, кожа чистая, как жемчужина.

«Интересно, отец порой не гладил пальцами этого пятна? А может, и покусывал зубами? .. »- И такие причудливые мысли иногда мелькали в голове Кикудзи.

А теперь, когда он проходил храмовым рощей в горах, звенел птичьим щебетом, те же мысли одолевали его.

тех пор Кикудзи видел пятно на ее груди, Тикако очень изменилась. Всего за два года после этого она стала мужеподобной, а последнее время и вовсе превратилась в бесполое существо.

Вот и сегодня она будет вести чайную церемонию с подчеркнутым достоинством … А у самой груди с прирожденной пятном, наверное, уже завяли … Кикудзи чуть не засмеялся, и в этот момент его настигло две девушки.

Давая им дорогу, Кикудзи остановился.

— Скажите, пожалуйста, по этой тропинке я дойду до чайного павильона Куримото-сан? — Спросил Кикудзи.

— Да! — В один голос подтвердили девушки.

Кикудзи мог обойтись и без расспросов, потому праздничные кимоно свидетельствовали, что и девушки идут на чайную церемонию. Кикудзи спросил нарочно, чтобы положить конец собственным колебаниям.

Девушка, которая несла в руке розовое крепдешиновое фуросики с выбитыми на нем белыми журавлями, была красива.

Из-за их спин он взглянул в комнату: достаточно просторная, на восемь татами2 и полна людей. Женщины сидели вплотную друг возле друга, все в ярких кимоно.

Тикако сразу заметила Кикудзи и поспешила ему навстречу. На ее лице было удивление и радость.

— О, такой долгожданный гость! Заходите, заходите! Добро пожаловать! — Она указала на седзи рядом с токонома.

Кикудзи покраснел, почувствовав на себе женские взгляды.

— Здесь, кажется, сами дамы?

— Да. Были и мужчины, и уже разошлись. Теперь вы один будете украшением нашего общества.

— Ну что вы, какая из меня украшение!

— Нет, Кикудзи-сан, вы вполне достойны быть ею. Не сомневайтесь.

Кикудзи дал знак рукой, что хотел бы зайти через боковую дверь.

Девушка, заворачивая таби в фуросики с журавлями, вежливо пропустила Кикудзи вперед.

Кикудзи зашел в соседнюю комнату. На татами валялись коробки из-под печенья, из-под утварь для чайной церемонии, лежали разные вещи. В углу служанка мыла посуду.

Пришла Тикако и села перед Кикудзи.

— Ну как, нравится? Красивая девушка?

— Какая? Та, у которой фуросики с журавлями?

— Фуросики? .. Не знаю … Я имею в виду красивую девушку, которая только стояла в прихожей. Дочь Инамуры-сан.

Кикудзи неуверенно кивнул.

— О, вы заметили такую мелочь, как фуросики? С вами надо остерегаться … Я даже удивилась — вот, думаю, Кикудзи-сан ловкий, уже успел познакомиться с девушками! .. Думала, что вы пришли вместе.

— Да что вы!

— Если вы уже встретились на дороге, значит, так суждено!

— Пусть ей будет неудобно, а не вам. Вы ведите себя так, будто и ничего не произошло.

Этот совет вывела Кикудзи.

Наверное, любовные отношения Тикако с его отцом были непродолжительные и не очень серьезные. До его смерти Тикако часто бывала в их доме, не только помогала устраивать чайные церемонии, но и прислуживала на кухне, когда собирались гости.

Ревновать к ней отца было бы просто смешно — настолько мужеподобной она стала последнее время. В конце концов мать, вероятно, догадалась, что отец был хорошо знаком с прирожденной пятном на груди Тикако, но в то время буря пронеслась мимо, и Тикако, делая вид, будто все забылось, стала материнской сообщницей.

Да и отношение Кикудзи к этой женщине изменилось: он постепенно привык, что Тикако готова удовлетворить любую его прихоть, и незаметно отвращение перешла в легкую пренебрежение.

Возможно, потеряв женскую привлекательность и став незаменимой помощницей в семье Кикудзи, Тикако выбрала себе, согласно своего характера, новое занятие.

Во всяком случае, благодаря своей семье Тикако обрела какую-никакую славу учительницы чайной церемонии.

После смерти отца Кикудзи даже немного жалел ее: кто знает, возможно, этот кратковременный любовная связь с отцом был первым и последним в ее жизни.

Мать не выказывала к Тикако особой враждебности. А объяснялось это тем, что в то время ее беспокоила Оота-сан.

Когда умер муж госпожи Оота, родителей приятель по чайной церемонии, отец взял на себя распродажу чайного утварь покойника и сблизился с вдовой. Тикако немедленно сообщила об этом матери Кикудзи. С тех пор Тикако стала ее ревностной сообщницей. Уж слишком ревностной. Она выслеживали отца, не раз заявлялась в дом госпожи Оота с упреками и угрозами. Казалось, в груди проснулась давно усыплена ревность.

Мать, соромьязка и робкая женщина, совсем растерялась от такого деятельного вмешательства в свои дела и жила в постоянном страхе перед возможным скандалом.

Тикако даже при Кикудзи бранили госпожа Оота. А когда мать выразила свое недовольство этим, Тикако заявила, что Кикудзи оно не помешает.

— Вот недавно, когда я ей отчитывала, ее малая, оказывается, сидела за стеной и подслушивала … Я возмущаюсь, и вдруг слышу — за стеной кто всхлипывает …

— Дочь? .. — Мать нахмурилась.

— Конечно! Ей лет со двенадцать, наверное. Нет, в той Оота-сан не все дома. Я думала, она висварить малую. Да нет, пошла в соседнюю комнату, вернулась с дочерью, обняла ее и посадила себе на колени. И представляете, обе артистки, старый и малый, взялись лить передо мной слезы.

— бедняжка …

— Кстати, через нее можно повлиять на Оота-сан … Потому что она о матери абсолютно все знает. Хорошенькая девушка, круглолицая. — Переведя взгляд на Кикудзи, Тикако добавила: — А наш Кикудзи тоже мог бы сказать отцу несколько слов …

— Не распускайте так своего языка! Он у вас полный яда! — Упрекнула мать.

— А вы себе только вредите, что держите яд в себе. Вы бы лучше ее виплюснулы … Посмотрите, как вы истощали, а она все толстеет и толстеет. Ей действительно десятой клепки хватает — думает, ее пожалеют, если на людях заплачет … А знаете, в гостиной, где она принимает вашего мужа, на виду красуется фото покойного хозяина! Как это ваш благоверный терпит!

И вот теперь, после смерти отца, та женщина, которую Тикако ругала во все тяжкие, появилась на чайную церемонию, да еще и не одна, а с дочкой.

Кикудзи вздрогнул, словно кто обдал его холодной водой.

Он раздвинул седзи рядом с токонома и, зайдя в комнату для чайной церемонии, сел на почетном месте. Тикако поспешила за ним.

— Знакомьтесь, Митани-сан. Сын покойного Митани-Сана, — официально представила она Кикудзи.

Кикудзи еще раз поклонился, затем поднял голову и увидел женщин.

Наверное, он немного смутился, потому что сначала в его глазах замелькали только яркие кимоно, лицо расплывались.

Но когда Кикудзи очнулся, то увидел прямо перед собой госпожа Оота.

— О! — Воскликнула она. В ее голосе слышалась нескрываемая радость, которую, вероятно, заметили и присутствуют. — Мы так давно не виделись! Простите, что я так долго не давала о себе знать.

Она легонько дернула дочь за рукав — мол, скорее поздоровайся! Девушка, видимо, растерялась, потому покраснела и опустила глаза.

Кикудзи удивился: в поведении госпожи Оота не было и крошки враждебности или недоброжелательности. Казалось, ее переполняет радость. Видно, неожиданная встреча с Кикудзи ее чрезвычайно обрадовала. Ее не волновало, что подумает о ней женское общество.

Ее дочь сидела молча, уставившись в пол.

Спохватившись, госпожа Оота покраснела, но не спускала кроткого, красноречивого взгляда с Кикудзи.

— Вы тоже увлекаетесь чайной церемонией?

— Нет, я в ней ничего не понимаю.

— Неужели? А я думала, у вас отзовется отцовская кровь.

Пожалуй, на госпожу Оота нахлынули воспоминания, потому что глаза у нее зволожилы.

Кикудзи видел ее в последний раз на отцовском похоронах.

В этих четыре года госпожа Оота почти не изменилась.

Та же белая длинная шея, не подходила к округлым плечам, та же, как на ее возраст, слишком молодая фигура. Когда и рот, и нос казались Кикудзи малыми по сравнению с глазами. А теперь, внимательно присмотревшись, он заметил, что нос красивый, правильной формы, а губы иногда, когда госпожа Оота говорила, едва выпирали вперед.

Дочь, видимо, унаследовала от матери длинную шею и круглые плечи. Зато рот у нее был больше, чем у матери, и крепко сжаты. Это показалось Кикудзи странным.

В глазах, чернее матери, просматривал грусть.

Бросив взгляд на истлевшие угли в очаге, Тикако сказала:

— Инамура-сан, вы не могли бы угостить чаем Митани-Сана? Кажется, ваша очередь еще не прошла.

— Пожалуйста.

Девушка с журавлями на фуросики поднялась.

Кикудзи заметил, что она сидела у госпожи Оота. Однако, увидев ту с дочерью, он уже не решался взглянуть на эту девушку.

приказав дочери Инамуры подать чай, Тикако, видно, хотела обратить на нее внимание Кикудзи.

Остановившись перед чайником, девушка повернулась к Тикако.

— А в какой чашке?

— Действительно … — Засомневалась Тикако. — Может, в этой «Орибе» Действие 3 Мне подарил ее покойный Митани-сан. Это его любимая чашка.

Кикудзи хорошо помнил чашку, которая сейчас стояла перед девушкой. Действительно, отец ней всегда пользовался. А перешла она к нему от вдовы Оота.

Бедная госпожа Оота! Могла ли она надеяться, что чашка ее покойного мужа перекочует от отца Кикудзи до … Тикако?

Кикудзи поразила бездушие Тикако.

итоге, и госпожа Оота не отличалась особой тактичностью.

На фоне запутанного, смутного прошлого двух пожилых женщин дочь Инамуры, сосредоточенно готовила чай, показалась Кикудзи удивление хорошей.

III

Цитата:

Девушка с журавлями на фуросики и не догадывалась, что Тикако решила показать ее Кикудзи.

Спокойно, без лишней застенчивости она приготовила чай и поднесла его Кикудзи.

Выпив чай, Кикудзи посмотрел на чашку. Это была черная Орибе: на одной стороне, в белой поливе, был нанесен черный узор — ростки папоротника.

— Вы, наверное, помните ее? — Спросила Тикаль.

— Вроде … — Неуверенно ответил Кикудзи, опуская чашку.

— Побеги папоротника вызывают в памяти горную местность, правда? Эта чашка особенно годится для ранней весны. Ваш отец пил из нее именно в такое время … Теперь она, конечно, немного не по сезону, но для вас, Кикудзи-сан …

— Да что вы! .. Для такой чашки ничего не значит, что ею пользовался мой отец. У нее такая богатая история! Ее, видимо, передавали из поколения в поколение с самого Рикю с эпохи Момояма4. В течение нескольких сотен лет не один знаток чайной церемонии бережно хранил ее для потомков, — сказал Кикудзи, пытаясь забыть, как человеческие судьбы переплелись вокруг этой чашки.

Чашка под господина Оота перешла к его вдове, от нее — к отцу Кикудзи, а от отца — к Тикако. Из них двое — мужчины — умерли, а женщины здесь, на чайной церемонии. Уже этого достаточно, чтобы признать судьбу чашки необычной.

Эту чашку принимали руки госпожи Оота и ее дочери, Тикако и дочери Инамури, да и других девушек, ее краев касались их губы.

— Я бы тоже хотела выпить из этой чашки. Последний раз я пила с другой, — вдруг сказала госпожа Оота.

Кикудзи ее слова снова неприятно поразили: что с ней — с ума сошла или совсем стыда лишилась?

По ее дочь, не смела поднять глаз, жаль было и смотреть.

Инамура приготовила чай и для госпожи Оота. Все смотрели на девушку. Она, видимо, не догадывалась, какие страсти бушуют вокруг чашки. Заученными движениями выполняла чайный обряд.

Делала все искренне, без всякой манерности. От ее стройной фигуры веяло благородством.

На седзи позади девушки падала тень от молодых листьев, а ее яркое кимоно словно светилось мягким отраженным светом. Волосы тоже вроде проминилося.

Как для чайной церемонии в комнате было слишком видно, зато свет подчеркивало красоту девушки. Ее шелковая салфетка, красная, как пламя, поражала не так мягкостью, как свежестью. Казалось, в руках девушки распускается красный цветок.

Кикудзи казалось, будто вокруг девушки вот-вот закружатся небольшие белые журавлики.

Госпожа Оота взяла Орибе в руки.

— Зеленый чай в черной чашке — какая это красота! Невольно всплывают зеленые весенние почки … — Сказала она. А о том, что эта чашка принадлежала ее мужу, не обмолвилась ни словом.

Затем начался традиционный смотр чайного утварь. Девушки не очень на этом толк, а потому слушали несколько из объяснений Тикако.

Кувшин и бамбуковый ковшик тоже принадлежали отцу Кикудзи, но Тикако об этом не упомянула, Кикудзи промолчал и себе.

Пока Кикудзи сидел и смотрел, как расходятся девушки, к нему подошла дама Оота.

— Простите мою недавнюю неучтивость! Вы не сердитесь на меня? .. Когда я вас увидела, на меня нахлынули воспоминания.

— Умгу …

— Как вы возмужали! — Из ее глаз, казалось, вот-вот брызнут слезы. — Так-так … Вот и ваша мать. Я даже решила пойти на похороны, и не посмела …

Кикудзи поморщился.

— Сначала отец … а за ним и мать. Вы, наверное, очень одиноки …

— Да …

— Пока не собираетесь домой?

— Побуду еще немного …

— Я бы так хотела когда-нибудь поговорить с вами … Из соседней комнаты крикнула Тикако:

— Кикудзи-сан!

Госпожа Оота неохотно поднялась. В саду ее ждала дочь.

Они поклонились на прощание и ушли. В глазах дочери было мольбы.

В смежной комнате Тикако с несколькими любимыми ученицами и служанкой наводила порядок.

— Что вам говорила Оота-сан?

— Ничего особенного.

— Остерегайтесь этого лица. В нее слова ласковые, и мысли лукавые …

— Однако у вас она будто частый гость? С каких это? — Уколол Кикудзи,

На Кикудзи будто пахнуло ядовитыми испарениями, и он быстро вышел.

Тикако пошла за ним.

— Как? Красивая девушка?

— Хорошая … Да она бы понравилась мне еще больше, если бы я встретился с ней в другом месте, где не было бы ни вас, ни госпожа Оота, где не витал бы дух моего отца.

— И вас беспокоят такие мелочи? Оота-сан не имеет к ней никакого отношения.

— Возможно … Но мне неудобно перед девушкой.

— Почему? .. Если Оота-сан вам достала, то я, конечно, прошу прощения … Хоть я ее и не приглашала. Поэтому можете быть уверены, что дочка Инамуры не имеет ничего общего с Оота-сан.

— А теперь будьте …

Кикудзи поднялся. Если бы он не прервал разговора, то Тикако, пожалуй, не так скоро отстала бы от него.

Оставшись в одиночестве, Кикудзи заметил, что дикая азалия на склоне горы нарядилась в бутоны. Он глубоко вдохнул воздух.

Кикудзи сердился на себя за то, что соблазнился на письмо Тикако. Зато девушка с журавлями на фуросики не шла из головы.

Встреча с двумя отцовскими любовницами не произвела гнетущее впечатление, наверное, потому, что Кикудзи увидел дочь Инамуры.

Однако, вспомнив, что эти женщины живут себе и говорят о покойных родителей, Кикудзи почувствовал, как его полнит гнев. Перед глазами всплыла отвратительная родимое пятно на груди Тикако.

Сняв шапку, Кикудзи медленно шел навстречу вечернем ветра, волнами пробегал по молодому листьям.

Еще издали он заметил, что в тени храмовых ворот стоит госпожа Оота.

Кикудзи оглянулся, лихорадочно думая, как бы ее обойти. Если взобраться на любой холм у дороги, то, наверное, можно было бы выбраться с территории храма, не проходя через ворота …

Однако Кикудзи пошел прямо. Лицо его напряглось.

Вдова поспешила ему навстречу, ее щеки паленилы.

— Я вас ждала, хотела еще раз увидеть … Может, это и дерзко, но … я не могла иначе. Кто знает, когда мы еще встретимся.

— А где же ваша дочь?

— Фумико пошла с подругой …

— А она знает, что ее мать ждет меня? — Спросил Кикудзи.

— Знает. — Глянула ему прямо в глаза госпожа Оота.

— Наверное, ей неприятно … Она будто и не надеялась увидеть меня на чайной церемонии. Мне даже стало жаль ее.

Кикудзи подбирал слова так, чтобы они были и открытыми, и не очень резкими. Госпожа Оота искренне призналась:

— Да, ей было тяжело встретиться с вами.

— Наверное, потому, что она настрадалась через моего отца.

Кикудзи хотел добавить: «Так же, как и я за вас», — но сдержался.

— Да что вы! Ваш отец всегда был кроток к ней … Я хотела бы когда-нибудь подробно рассказать вам об этом … Правда, сначала Фумико чуралась его, как отец пытался склонить ее к себе. Но вот в конце войны, когда участились воздушные налеты, его отношение к отцу вдруг переменилось. Не знаю, что с ней случилось, но неожиданно она стала заботиться о нем … Раздобывала для него и курятину, и свежую рыбу. А куда только не ходила по рис! Представляете, какая она была отчаянная, ведь тогда человека на каждом шагу подстерегала смерть … Ваш отец не переставал удивляться, почему это она вдруг стала такой доброй. Да и я удивлялась той перемене … Крайне тронута, я только смотрела на дочь и чувствовала угрызения совести …

Только теперь Кикудзи понял, что в те тяжелые времена благотворительницей их дома была Фумико. Неужели подарки, которые иногда неожиданно приносил отец, раздобывала именно она?

— Я и сама толком не пойму, почему Фумико так резко переменилась. Может, потому, что всем нам тогда угрожала опасность. А может, она меня жалела, потому так ревностно ухаживала вашего отца.

Очевидно, Фумико видела, как среди военных тягот ее мать цепляется за свою любовь к отцу Кикудзи. Без сомнения, она много пережила, если сумела отойти от прошлого — забыть своего покойного отца — и проникнуться настоящей материнской судьбой.

— Вы заметили кольцо на руке Фумико?

— Нет.

— То подарок отца. Он нередко уходил от нас домой и во время воздушной тревоги. Тогда Фумико всегда его провожала, и никто не мог ее отговорить. Дескать, дорогой все может случиться … Но однажды она не вернулась в тот же вечер. Хорошо, думаю, если у вас заночевала … А вдруг оба погибли? .. Утром она пришла, рассказала, что провела отца до ворот, а на обратном пути просидела ночь в каком бомбоубежище. Когда в следующий раз ваш отец навестил нас, то искренне поблагодарил Фумико и подарил на память о том случае кольцо … ей, наверное, было неудобно вам его показывать.

Кикудзи слушал, а в душе нарастала неприязнь к госпоже Оота. Неужели она хочет вызвать сочувствие к себе?

А впрочем ненависти и враждебности к ней Кикудзи не почувствовал. В ней была какая теплота, отгоняла прочь его настороженность.

А не ходатайствовала Фумико об отце Кикудзи том, что переживала за свою мать?

Кикудзи показалось, что, рассказывая о дочери, госпожи Оота действительности рассказывает о собственной любви.

Очевидно, ей хотелось излить кому душу. Она словно забыла, что перед ней не ее любовник, а его сын. В ее глазах было столько любви, что можно было подумать, будто он разговаривает не с Кикудзи, а с покойным отцом.

Враждебность, которую Кикудзи с матерью чувствовал к г Оота, не то чтобы полностью исчезла, а то поблекла. Иногда ему даже казалось, будто она его любила, потому что он и отец — одно и то же … Из головы не выходила соблазнительная мысль, что он давно знает эту женщину.

Только теперь Кикудзи понял, почему отец так быстро порвал отношения с Тикако, а госпожа Оота не оставил до самой смерти. «Наверное, Тикако сих пор издевается над своей соперницы», — подумал Кикудзи. Б нем вдруг проснулась жестокость — ему захотелось досадить госпоже Оота побольнее.

А вы будто довольно часто бываете на чайных церемониях в Куримото-сан? Как это понимать? Она же вам столько попортила крови …

Правда ваша … Я получила от нее письмо, когда ваш отец умер. А мне тогда было так тяжело, так грустно … — Госпожа Оота опустила голову.

— А дочь всегда ходит с вами?

— Нет, не всегда. Иногда.

Они пересекли железную дорогу, миновали станцию Северная Камакура и двинулись к горе, возвышавшейся напротив храма Енгакудзи.

IV

Цитата:

Вдова Оота была старше Кикудзи лет на двадцать — ей теперь было лет сорок пять, — и ему казалось, будто он держит в объятиях намного младше себя девушку.

Кикудзи разделял с ней удовольствие, которое давала ей опытность, не чувствуя скованности, свойственной молодому парню.

Он впервые понял, на что способна влюбленная женщина, а также на что способен он сам. Кикудзи поразило собственное пробуждение. Он никогда не мог, что женщина может быть такой податливой, покорной и одновременно такой соблазнительной. Ему казалось, будто он тонет в теплых запахах ее тела.

Ранее интимная близость с женщиной кончалась для него нечто похожее на отвращение. А вот на этот раз, когда ее, казалось, раз и следовало ожидать, Кикудзи почувствовал сладкое удовольствие.

Обычно в такие минуты он пытался отодвинуться от женщины, а теперь все было наоборот: он наслаждался теплом ее страстного тела. С ним еще не случалось, чтобы страсть накатывалась на него волнами. Те волны убаюкивали его, и в полудреме он словно чувствовал удовлетворение победителя, которому рабыня омывает ноги.

время от нее веяло чем материнским.

Вдруг Кикудзи выпалил то, чего и не собирался говорить:

— На чайной церемонии рядом с вами сидела девушка …

— Юкико-сан? Дочь Инамуры …

— Куримото пригласила меня умышленно, чтобы показать эту девушку …

— Вот как! — Большие глаза госпожа Оота расширились и уставились на Кикудзи. — Значит, это были ваши смотрины? А я и не догадывалась …

— Да какие там смотрины ….

— Как же так … И после осмотра … мы …

Из глаз госпожа Оота закапали на подушку слезы. Ее плечи затряслись.

— Как гадко! Как противно! .. Почему же вы не сказали раньше? Женщина плакала, уткнувшись в подушку.

Кикудзи совсем не ожидал такого.

— Противно-то гадко … Но с осмотрами это не связано, — уверенно сказал Кикудзи.

Перед его глазами неожиданно всплыла фигура девушки, которая подавала чай. И розовое фуросики с журавлями.

В эту минуту Кикудзи было неприятно смотреть на заплаканную госпожа Оота.

— Как гадко! .. Я грешница .. Такой стыд! .. — Ее круглые плечи тряслись.

Кикудзи не раскаивался, ибо тогда почувствовал к себе отвращение. Если даже не через смотрины, то потому, что женщина была когда отца любовницей.

Но до последней минуты Кикудзи ни в чем не раскаивался и не чувствовал никакой брезгливости.

Он. и сам толком не помнит, как все произошло … Знает только, что совсем просто и естественно. Вот она сейчас плачет и, пожалуй, кается, что соблазнила его. Но разве она его соблазнила? Такого он не припоминает. Просто они потянулись друг к другу, не испытывая никакого внутреннего сопротивления. А о каких моральных соображений нечего и говорить.

Они поднялись на холм напротив храма Енгакудзи, зашли в гостиницу и вместе поужинали. Вероятно, потому, что госпожа Оота не умолкая рассказывала об отце, Кикудзи не имел особого желания его слушать. Но она этого не замечала, отдавшись приятным воспоминаниям. Госпожа Оота так тепло рассказывала об отце, Кикудзи проникся к ней нежностью, почувствовал, как его охватывает страсть.

А еще Кикудзи показалось, что отец был с ней счастлив.

О, эта теплота … Если и случилось нечто отвратительное, то началось оно с этой теплоты. Кикудзи пропустил момент, когда еще мог освободиться от госпожи Оота, и отдался приятном душевном расслаблению.

И все же в глубине его сердца оставался неприятный осадок. Видимо, чтобы избавиться от него, Кикудзи и брызнул ядом — заговорил о Тикако и дочь Инамуры.

Яд была слишком сильна, и в Кикудзи начала просыпаться отвращение к самому себе. Но сейчас было не до раскаяния: оно могло только усилить отвращение к себе и вылиться в поток жестоких слов против госпожи Оота.

— Давайте забудем обо всем, — проговорила госпожа Оота. — Ничего не было, ничего не произошло.

— Вы только упомянули об отце …

— Ой! — Она испуганно подняла голову. От плача ее веки покраснели. Даже белки помутнели. В расширенных зрачках Кикудзи заметил легкую тень недавней изнеможения. — Я даже возразить не могу … Несчастная я женщина! ..

— Неправда! Вы все забыли! — Кикудзи грубо распял кимоно на ее груди. — Другое дело, если бы у вас была родинка … Такое не забывается …

Даже Кикудзи ошеломили собственные слова.

— Нет-нет! Не надо! .. Я уже не молода …

Ошкирившы зубы, Кикудзи припал к ее груди. Снова, как и раньше, нахлынула теплая волна. А потом Кикудзи спокойно заснул.

Во сне он услышал птичье щебетание. Ему показалось, что впервые в жизни его разбудили птичьи голоса.

Утренний туман оросил зеленые деревья и, словно проникнув под череп, промыл мозг Кикудзи. В голове не осталось ни одной мысли.

Госпожа Оота лежала спиной к Кикудзи. «Странно, когда это она отвернулась?» — Подумал он, и опершись на локоть, посмотрел на лицо женщины, утопающее утренней сумраком.

V

Цитата:

Прошло полмесяца после чайной церемонии в Тикако. Однажды к Кикудзи посетила дочь пани Оота.

Проведя ее в гостиную, Кикудзи засуетился — открыл буфет и сам разложил на тарелке пирожные. Ему не давала покоя мысль: Фумико пришла сама или с матерью? Может, госпожа Оота не решилась зайти внутрь и ждет на улице? ..

Когда Кикудзи появился на пороге гостиной, девушка встала с кресла. Ему бросилось в глаза, что ее голова опущена, а уста с выпуклой нижней губой плотно сжаты.

— Простите, что заставил вас ждать.

Кикудзи прошел за спиной девушки и открыл стеклянную дверь в сад.

Проходя мимо нее, он уловил едва ощутимый запах белых пионов в кувшине. Девушка поежилась, наклонившись вперед круглые плечи.

— Пожалуйста, — сказал Кикудзи и первым опустился в кресло.

Странное дело, он вполне успокоился. Вероятно, потому, что в образе Фумико увидел ее мать.

— Мне неудобно, я пришла так неожиданно. — Проговорила она, не поднимая головы.

— Да что вы! .. Я рад, что вы нашли дорогу.

— Да.

Кикудзи вдруг вспомнил: ведь во время воздушной тревоги она провожала отца до самых ворот!

Ему стало тепло, как от горячей воды — на него нахлынули волны госпожа Оота. Кикудзи вспомнил, как покорно она отдавалась ему, как на него находило успокоения.

Возможно, то успокоение было причиной того, что сейчас Кикудзи не испытывал страха перед Фумико. Однако взглянуть ей в глаза он не решился.

— Я. .. — Девушка запнулась и подняла голову. — Я пришла вас просить … за мать …

Кикудзи затаил дыхание.

— Прошу вас, простите ей!

— Простить? .. За что? .. — Ошеломленный Кикудзи понял, что у госпожи Оота нет тайн от дочери. — Если и прощать кому-то только мне.

— И за отца простите …

— Если уж речь зашла об этом, то за отца надо бы извиниться … Но моей матери нет на свете … Поэтому и ни у кого …

— Я часто думаю: неужели моя мать виновата в преждевременной смерти вашего отца … и матери? .. Я об этом ей недавно сказала.

— И зря! Как бы вы пожалели ее.

— Было бы лучше, если бы раньше умерла моя мать.

Казалось, Фумико не знает, куда деваться от стыда. Но вдруг к Кикудзи дошло, что это она говорит о нем! Какой позором, которым унижением обернулся для нее тот случай!

— Прошу вас, простите ей! — Отчаянно молила девушка.

— Речь вовсе не о том, — с нажимом сказал Кикудзи. — Во всяком случае, я благодарен вашей матери.

— Это мать во всем виновата! Она страшная женщина! Оставьте ее! .. Пусть она вас не беспокоит … — Фумико почти захлебывалась, голос ее дрожал. — Забудьте его, умоляю!

Кикудзи понял, какой смысл она вкладывала в слово «простить». Мол, не только простить, но и покинуть, забыть …

— И еще … Не звоните ей по телефону …

Щеки у Фумико горели. Преодолевая стыд, она подняла голову и посмотрела на Кикудзи. На глазах ее блестели слезы.

[1] токонома — углубление в стене, где вешают какэмоно — японскую картину или каллиграфический надпись на продолговатой полосе шелка или бумаги.

[2] В Японии площадь комнат измеряют на татами. Одно татами — 1,5 кв. м.

[3] «Орибе» — чашка в стиле Орибе Фуруга, известного мастера чайной церемонии XVI века.

[4] Сэн-но Рикю (1521-1591) — выдающийся мастер чайной церемонии; эпоха Момояма — 1574-1602 гг

Вечерняя заря над лесом

И

Цитата:

Тикако позвонила Кикудзи в контору:

— Вы с работы идти домой?

Собственно, он никуда заходить не собирался, и на этот раз скривился.

— Не знаю …

— Прошу вас, придите сегодня ранее. Ради памяти отца. Именно в этот день он ежегодно устраивал чайную церемонию. Когда я об этом вспомнила, то уже не могла усидеть на месте …

Кикудзи молчал.

— Алло! .. Алло! .. Пока я убирала, мне захотелось хоть что-то приготовить …

— А где вы сейчас?

— У вас, у вас дома … Простите, забыла сразу сказать.

Эта новость ошеломила Кикудзи.

Я себе вспомнила тот день и уже не могла усидеть … И увидела, что не успокоюсь, пока не уберу в чайном павильоне. Надо было позвонить раньше, и я боялась, что вы будете против.

После смерти отца чайный павильон опустел.

Когда он вернулся домой, Тикако выбежала встречать его в прихожую.

— Вы сами?

Кикудзи кивнул.

— Вот и хорошо, что сами! Вас уже ждут.

Словно вспоминая, Тикако рассказывала:

— Так вот, когда я позвонила, Юкико спросила: прийти с мамой? А я говорю: пожалуйста, вдвоем было бы еще лучше … И мать задержали какие-то дела, поэтому мы решили, что Юкико придет сама.

— Кто — мы? Это вы все решаете по своему усмотрению! Неужели вежливо приглашать в гости без предупреждения?

— Я понимаю. Но девушка уже здесь, и забудем про мою неучтивость.

— Почему?

— А вот почему! Девушка пришла, значит, вы ее интересуете. И пусть вас не волнует, как я этого достигла. Когда все утрясется, вы будете смеяться: вот, мол, Куримото — странная женщина! Я по себе знаю, что важно уладить дело, а как — несущественно.

Тикако говорила самоуверенно, словно читала мысли Кикудзи.

— А с ее родителями вы разговаривали?

— Конечно! Конечно.

Она словно хотела сказать: «Чего же ты медлишь! Решай!

Кикудзи вышел на галерею и направился в гостиную. Проходя мимо гранатового дерева, попытался сменить выражение лица. Ведь негоже показывать девушке, что ты не рад ее приходу.

Темная тень гранатового дерева вызвала в воображении родимое пятно на груди Тикако. Кикудзи тряхнул головой, словно прогоняя это видение. На каменную дорожку перед гостиной тащили последние отблески предвечернего солнца.

Седзо в гостиной были широко раздвинуты, Юкико сидела почти на пороге комнаты.

Казалось, от нее струится некое сияние и освещает тусклые закоулки просторной гостиной.

В токонома в плоской вазе стояли желтые болотные ирисы.

А на обе девушки были выбиты белые боровые петушки. Случайность? .. Вряд ли, потому петушки — распространенный символ раннего лета.

В токонома стояли не белые ирисы, а желтые болотные, с высокими стеблями и длинными остроконечными листьями. Было видно, что Тикако их только поставила.

В Кикудзи было такое впечатление, будто девушка получила европейское воспитание и только на один вечер, для приличия, надела кимоно.

— Пожалуй, Куримото нанесла вам хлопот, так внезапно послала приглашение? Да и мысль провести вечер в павильоне тоже ее, — сказал Кикудзи вчера юной гости.

— От госпожи учительницы я узнала, что именно в этот день ваш отец устраивал чайную церемонию.

— Вроде … Мне это совсем вылетело из головы.

— А я вот такого торжественного дня получила приглашение … Неужели госпожа учительница из меня смеется? Я еще так слабо разбираюсь в чайной церемонии … Да еще и в последнее время я пропустила несколько уроков.

— А мне кажется, что сама Куримото только сегодня вспомнила об этом дне, поэтому и бросилась убирать павильон. Поэтому и плесенью сих пор воняет. — Кикудзи на мгновение запнулся .- А вообще было бы лучше, если бы наше знакомство началось без его посредничества, Инамура-сан, поэтому я даже чувствую себя виноватым перед вами.

Юкико удивленно посмотрела на Кикудзи.

— Почему? Если бы не госпожа учительница, кто бы нас познакомил?

Простое, но уместно замечание. Действительно, если бы не Тикако, то они вряд ли встретились бы.

Кикудзи будто кто огрел кнутом.

Со слов девушки было видно, что она согласна выйти замуж за Кикудзи, по крайней мере так ему казалось.

Поэтому ее вопросительный взгляд был для него блестящим, как солнце.

Интересно, как Юкико смотрит на то, что он называет учительницу чайной церемонии панибратски — Куримото? Неужели знает, что Тикако некоторое время была папиной любовницей?

— С Куримото у меня связаны неприятные воспоминания. — Голос у Кикудзи чуть не дрогнул. — Вот почему я не хотел бы, чтобы она имела хоть малейшее влияние на мою судьбу … Мне даже не верится, что это ей я обязан знакомством с вами.

Тикако подошла со своим столиком, и разговор прервался.

— Позвольте и мне присоединиться к вам.

Тикако села на татами. Чтобы отдышаться после недавних забот, она наклонилась вперед и посмотрела на Юкико.

— Кикудзи-сан, пожалуй, нашей гости грустно в таком узком кругу. Но ваш отец был бы ей очень рад.

Юкико скромно опустила голову.

— Ну что вы! Я не заслужила чести быть в чайном павильоне покойного Митани-Сана.

Тикако пропустила мимо ушей эти слова, а взялась вспоминать, как за отца происходили здесь чайные церемонии.

Дело о женитьбе Кикудзи и Юкико она, вероятно, считала решенной.

Впоследствии в прихожей, когда женщины собирались домой, Тикако сказала:

— И вам, Кикудзи-сан, не мешало бы когда-нибудь посетить Инамурив … Только о посещении надо договориться заранее

Юкико кивнула. Видно, хотела что-то сказать, но слова застряли ей в горле. Она только застеснялась.

Кикудзи не ожидал такой перемены. Он словно почувствовал тепло ее тела.

Однако его сковывало то отвратительное и грязное.

Даже сейчас в тишине чайного павильона он не мог избавиться от этого ощущения.

Грязной была не только Тикако, что познакомила его с дочерью Инамурив, грязным был и он сам.

Кикудзи вдруг привиделась химера: будто его отец неочищенными зубами пришелся по родимого пятна на груди Тикако. Родителей образ имел с ним самим много общего.

Обед закончился, и Тикако пошла готовить чай.

— Судьба словно послала нам Куримото, — сказал Кикудзи. — Да, кажется, в этом у нас разные мнения.

Его слова прозвучали как оправдание.

двора крикнула служанка:

— Пришла Оота-сан!

— Оота-сан? Панночка?

— Нет, госпожа Оота. Она так похудела, будто больна. Кикудзи мигом поднялся, но замер на месте.

— Куда ее провести?

— Можно сюда.

— Ладно.

Зашла госпожа Оота, без зонтика. Наверное, оставила ее на пороге дома.

Лицо у нее было мокрое. «Наверное, от дождя», — подумал Кикудзи. Да нет, это были слезы — они безостановочно катились по щекам.

Какой он невнимателен: подумал, что это капли дождя! ..

— Что с вами? — Воскликнул Кикудзи и бросился ей навстречу.

Госпожа Оота бессильно села на веранду. Она скорее не села, а упала, наклонившись к Кикудзи.

Пол вокруг нее была мокрая.

Слезы текли и текли, и Кикудзи снова подумал: а может, это все же дождь?

Госпожа Оота не спускала с него глаз, словно искала в нем опоры, чтобы окончательно не упасть. «Как только я отвернусь, произойдет непоправимое несчастье», — подумал Кикудзи.

Глубоко запавшие глаза с синяками внизу, вокруг морщины. Болезненно увядшие веки, а в горячем взгляде — мука и мольба. И невыразимая нежность.

— Простите! .. Я так хотела вас видеть, что не могла усидеть на месте … — Ласково сказала она.

Нежность звучала не только в голосе — она просматривала во всей ее фигуры.

Если бы не эта нежность, Кикудзи было бы невыносимо на нее смотреть — настолько госпожа Оота была истощена.

Ее страдания отозвалось болью в него в груди. Осознавая, что он — его причина, Кикудзи подвергся этой нежности и почувствовал, будто в груди немного отлегло.

— Заходите быстрее! .. Вы же промокли!

Кикудзи подхватил ее и завел в комнату. В его движениях было нечто жестокое.

Женщина пыталась подняться.

— Пустите! .. Я сама … Видите, какая я легкая? ..

— Действительно …

— Я такая легкая … Ужасно похудела … последнее время.

Кикудзи аж сам удивился — как это он ее поднял.

— А дочка не будет волноваться?

— Фумико?

Она спросила так, будто Фумико была поблизости.

— Она с вами?

— Я от нее украдкой … — Госпожа Оота всхлипнула. — Она с меня глаз не спускает. Даже ночью просыпается, когда я ворухнусь … Через меня она чуть не сошла с ума … Просто ужас! Однажды сказала мне: «Мама, а почему вы не родили еще одного ребенка? .. Вот хотя бы от Митани-Сана ».

За разговором она немного опомнилась.

По ее словам Кикудзи понял, как тяжело страдает Фумико. Страдает оттого, что не может спокойно смотреть на материнское горе.

Однако ее слова — «вот хотя бы от Митани-Сана» — кольнули его в сердце.

Госпожа Оота пристально смотрела на Кикудзи.

— Возможно, и сегодня она побежит за мной. Я выскочила из дома, когда она ушла. Видимо, думала, что в дождь я не посмею выйти.

— Только потому, что дождь?

— Да. Она думала, что мне не хватит сил выйти в дождь …

Кикудзи только кивнул.

— На днях Фумико была у вас?

— Был. Просила, чтобы я простил. А что я мог ей ответить?

— Я ее понимаю. И все же я пришла … Какой ужас! ..

— Ну что вы! Я вам очень благодарен!

— Спасибо на добром слове … Мне и этого достаточно … Я так мучилась … Простите меня!

— Чего вы так переживаете? Вы ни перед кем не провинились. Неужели вас тревожит тень моего отца?

Ее лицо было невозмутимое, словно она ничего не слышала. Слова Кикудзи словно канули в пустоту.

— Забудем обо всем … — Сказала госпожа Оота. — И чего это я так разволновалась, когда Куримото-сан позвонила? .. Мне стыдно …

— Она вам звонила?

— Да, сегодня утром. Сказала, что между вами и Юкико-сан все уже улажено … Почему она меня об этом сообщила?

Ее глаза снова наполнились слезами, и через мгновение она улыбнулась. НЕ грустной улыбкой, а искренней, простодушным.

— Ничего еще не решено! — Возразил Кикудзи. — Может, она что-то пронюхала? .. Вы с ней после этого не встречались?

— Нет, не встречалась. Но она все знает. То страшная женщина. Сегодня, когда она позвонила, то ей показалось подозрительным. Я не умею притворяться … Когда она сказала, я чуть не потеряла сознание … прокричала … Наверное, и по телефону она все поняла, потому предупредила меня: «Не мешайте!

Кикудзи нахмурился. Он не мог найти, что сказать.

— Мешать? .. Но разве я на такое способна? .. Я чувствую такой виноватой перед Юкико-сан … А теперь еще тот телефонный звонок! Я так боюсь, той Куримото! .. Поэтому и из дома сбежала …

Женщину трясло так, будто в нее вселился злой дух. Уголок рта дернулся и перекривився. Было заметно, что она уже не молода.

Кикудзи встал и положил руку ей на плечо.

Она ухватилась за эту руку.

— Мне страшно! .. Страшно! .. — Женщина пугливо огледилась. Силы ее покидали. — Это чайный павильон?

— Да.

— Какой красивый …

Кого она вспоминала — покойного мужа, который часто здесь бывал, или отца Кикудзи?

— Вы здесь впервые? — Спросил Кикудзи.

— Да.

— На что вы засмотрелись?

— Просто так … Ни на что …

— Это миниатюра Содацу.

Госпожа Оота кивнула и бессильно опустила голову.

— Разве раньше у нас не бывали?

— Нет, ни разу.

— Неужели?

— Впрочем, как-то раз была. На отцовском похоронах … — Ее голос угас.

— Вода уже закипела, хотите чаю? Сразу пройдет усталость. Я тоже выпью.

— Хочу.

Госпожа Оота попыталась встать, но пошатнулась.

Кикудзи вынул утварь из коробок, стоявших в углу комнаты. Это был тот самый посуду, из которой вчера пила Юкико. И Кикудзи все равно его вынул.

Госпожа Оота попыталась снять покрышку, рука у нее дрогнула, и покрышка, ударившись о чайник, тоненько зазвенела.

С черпаки в руке она склонилась над чайником, и слезы закапали на него.

— И этот чайник ваш отец приобрел у нас.

— Неужели? А я и не знал, — сказал Кикудзи.

Его не удивило, что чайник некогда принадлежавший ее покойному мужу. Не удивило и то, что она говорит об этом так искренне.

Приготовив чай, госпожа Оота сказала:

— Я не могу вам преподнести. Возьмите сами, пожалуйста. Кикудзи пересел к очагу, выпил чаю.

Госпожа Оота, как без чувств, упала ему на колени. Кикудзи обнял ее за плечи. Она почти не дышала, только чуть вздрагивала ее спина. Она лежала в его объятиях, как послушное малыш.

— Оота-сан!

Кикудзи грубо тряс ее, обхватив руками шею, будто хотел задушить. Он заметил, что ключицы у госпожи Оота выпячиваются теперь больше, чем прежде.

— Скажите, есть разница между отцом и мной?

— Какой вы жестокий! .. Не надо …

Она говорила тихо, ее глаза были закрыты. Казалось, она будто не хотела возвращаться на землю из другого мира.

Впрочем, Кикудзи обращался скорее не к госпоже Оота, а к своему растревоженного сердца.

Госпожа Оота легко заманула Кикудзи в этот мир — только таким он ему представлялся, — где бы стерлась разница между ним и отцом. И таким сильным было ощущение того другого мира, потом Кикудзи уже не находил душевного равновесия.

Госпожа Оота, казалось, не была обычной земной женщиной, а скорее первоначальной или последней женщиной в этом мире.

Видимо, поэтому она не чувствовала разницы между покойным мужем, Кикудзи и его отцом.

— Когда вы вспоминаете о моем отце, то вам кажется, что он и я — одно и то же?

— Помилуйте! .. Мне так страшно! .. Я — грешница … С уголков ее глаз покатились слезы.

— Скорее бы пришла смерть! .. Я хочу умереть! .. Как бы радостно я сейчас умерла! Кикудзи-сан, вы только чуть не задушили меня. Почему вы этого не сделали?

— Что за шутки! .. Впрочем, вы угадали мои мысли — мне кажется, я таки хотел вас задушить …

— Неужели? .. Я вам так благодарна! — Госпожа Оота вытащила свою длинную шею. — Меня легко задушить, я так похудела …

— А вам не жаль дочери?

— Жаль … Но все равно я рано или поздно умру от истощения … А Фумико … Я вас умоляю, позаботьтесь о ней.

— Если бы она была такой, как вы …

Госпожа Оота широко открыла глаза.

Кикудзи испугался собственных слов. Они вырвались невольно. Что она подумает?

— Ой, послушайте, как сердце то останавливается, то снова Стучит … Уже недолго мне жить. — Госпожа Оота взяла руку Кикудзи и приложила ее себе в грудь. Может, сердце бьется от его слов?

— Кикудзи-сан, сколько вам лет?

Он не ответил.

— Наверное, еще и тридцати нет? .. Я виновата перед вами. Какая я несчастная! .. Впрочем, вы этого не поймете …

Опершись на руку, она приподнялась и поджала под себя ноги.

Кикудзи выпрямился.

— Кикудзи-сан, я не пришла хулить ваш брак с Юкико. Теперь уже все … конец …

— Я еще не знаю, женюсь на ней … Но ваши слова очистили мое прошлое …

— Как это?

— Ведь Куримото, что набивается мне в свахи, была папиной любовницей. Она отравила мою жизнь. А вы … вы были последней женщиной в моего отца, и он, я уверен, испытал с вами счастье.

можно скорее одружиться с Юкико!

Я сам знаю, что мне делать.

Госпожа Оота задумчиво смотрела на Кикудзи. Но вдруг она побледнела, прижала ладонь ко лбу.

— В голове кружится … В глазах темнеет …

Она во что хотела домой. Кикудзи вызвал такси и поехал вместе с ней.

пути она сидела в углу машины, закрыв глаза. В ее фигуре было столько отчаяния, что, казалось, жизнь вот-вот покинет ее.

В дом Кикудзи не зашел. Когда она выходила из машины, ее холодные пальцы выскользнули из его руки.

Где в два часа ночи позвонила Фумико.

— Митани-сан? .. Мама недавно … — Ее голос на мгновение прервался, а потом ожил, — умерла.

— Что? Что с вашей мамой?

— Умерла. От паралича сердца. В последнее время она часто употребляла снотворное.

Кикудзи дар речи.

— Митани-сан, у меня к вам просьба …

— Слушаю …

— Среди ваших знакомых нет врача? .. Вы не могли бы привести его к нам? ..

— Врача? .. Говорите, врача? Сейчас? ..

Кикудзи удивился: неужели Фумико еще не вызвала врача? Но сразу догадался, в чем дело.

Госпожа Оота, вероятно, покончила с собой. И чтобы скрыть это, Фумико прибегла к Кикудзи.

— Ладно.

— Пожалуйста, не забудьте!

Пожалуй, Фумико заранее все обдумала, а уже тогда позвонила. И долго не объясняла, а просто сказала, что произошло.

Кикудзи опустился на пол у телефона и закрыл глаза.

В его представлении вдруг вырисовалась зарево, которое он видел из электрички, когда возвращался домой после ночи, проведенной с госпожой Оота в отеле.

Она теплилась над лесом напротив храма Хоммондзи в Икегами.

Красное солнце будто плыло на горизонте, скользя по верхушкам деревьев.

Лес выступал на небе черным силуэтом.

Солнце плыло над деревьями и било в его усталые глаза. Кикудзи сомкнул веки.

И тогда ему показалось, словно белые журавли снялись с фуросики Юкико в вечернее небо, все пылало в его закрытых глазах.

Образ на «сено»

И

Цитата:

Прошел седьмой, поминальный день после смерти госпожи Оота. А на следующий день Кикудзи совершил визит соболезнования Фумико.

Он собирался выйти из конторы чуть раньше обычного, чтобы не появиться в доме госпожи Оота слишком поздно. Однако все время колебался: говорил себе, что вот встанет и отправится, да так и не поднялся, — и отправился в гости лишь к концу рабочего дня.

На пороге его встретила Фумико.

— Ой, боже, это вы!

Она склонилась перед ним в поклоне. Ее руки упирались в пол — казалось, только так она не даст плечам дрожать.

Фумико чуть отступила в сторону, приглашая его в комнату.

Видимо, чтобы сдержать слезы, она еще в прихожей принялась благодарить Кикудзи за цветы. И казалось, если она на минуту замолчит, то вот-вот заплачет.

— Вы не представляете, как я обрадовалась вашим цветам! А было бы еще лучше, если бы вы пришли сами … — Сказала Фумико, заходя вслед за Кикудзи в комнату.

— Я не хотел ставить вас в неловкое положение перед родственниками, — как можно непринужденнее пояснил Кикудзи.

— Мне безразлично, что они подумают, — просто сказала Фумико.

В гостиной перед урной с останками стояла фотография госпожи Оота.

И цветы … Только те, что прислал вчера Кикудзи. Он удивился. Неужели другие Фумико спрятала? А может, на поминки никто не пришел? «Пожалуй, да», — подумал Кикудзи.

— Это как кувшин для чайной церемонии?

Фумико догадалась, что он подразумевает вазочку с цветами.

— Да. Думаю, они подходят друг к другу.

— Ничего не скажешь, будто хорошее «сено» 1.

Как для чайной церемонии, то кувшин удался.

Зато букет цветов — роз и бледных гвоздик лучше подходил к его цилиндрической формы.

— Мама тоже иногда ставила в него цветы, поэтому и не продала после смерти отца.

Кикудзи пред урной и зажег кадильный палочку. Тогда сложил руки ладонями вместе и закрыл глаза.

Он каялся в грехах. И к покаянию примешивалась признательность г Оота за любовь, и грех становился сладким.

Что привело к ее смерти — грех или любовь? Ее преследовало чувство неизбывно вины или неугасимая любовь? .. Кикудзи целую неделю думал над этим и не мог прийти к определенному выводу.

И вот теперь, сидя с закрытыми глазами перед останками госпожа Оота, Кикудзи уже не вспоминал ее фигуры — лишь чувствовал ее тепло, пьянящий запах тела. Как ни странно, но в его глазах это было вполне естественно — ведь мертвая женщина потеряла свои очертания и доходила до него тихой музыкой воспоминаний.

После ее смерти Кикудзи ночам не мог заснуть. Даже снотворное, которое он домишував в сакэ, не помогало: Кикудзи видел сны и легко просыпался.

Правда, его не мучили кошмары — просыпаясь, он чувствовал сладкое опьянение. Даже совсем пробудившись, он находился под приятными чарами снов.

Кикудзи удивляло, что и во сне госпожа Оота одаривает его своей лаской. За свою недолгую жизнь он еще никогда такого не испытывал.

Госпожа Оота дважды называла себя грешницей — в отеле Северной Камакуры, где они вместе ночевали, и в чайном павильоне Кикудзи. И каждый раз эти слова странно действовали на нее — она дрожала и плакала от восторга. А теперь Кикудзи сидел перед ее останками и думал: «Если это я довел ее до смерти, значит, я — грешник …», а в его памяти оживал голос госпожи Оота, что первой признала свой грех.

Кикудзи открыл глаза.

За его спиной всхлипнула Фумико. Видимо, она украдкой плакала, и на этот раз не выдержала и всхлипнула. Не оборачиваясь, Кикудзи спросил:

— Когда сделано это фото?

— Лет пять или шесть назад. Фото небольшое, пришлось увеличивать.

— Вот как! Пожалуй, снято во время чайной церемонии?

— А как вы догадались?

На фотографии было именно лицо. Для обшлага кимоно и плеч уже не осталось места.

— Почему вы думаете, что фотографию снят во время чайной церемонии? — Спросила Фумико.

— Так мне показалось. На ней ваша мама едва опустила глаза, словно что-то делает. Плеч не видно, но легко догадаться, что она — сама бдительность.

— Мама здесь смотрит чуть в сторону, и я подумала, что это фото не годится … Но ей так нравилось …

— Хорошее фото. Такое спокойное лицо …

— А все-таки плохо, что мама смотрит в сторону. Она, наверное, и не видит того, кто ставит перед ней кадильный палочку.

— Ага … Действительно …

— Она здесь отвернулась и понурила глаза.

— Вроде …

Кикудзи вспомнил скромную чайную церемонию накануне смерти госпожи Оота.

Вспомнил, как она набирала кипяток черпаки, а из глаз на чайник закапали слезы. Он подошел к ней и взял чашку из ее рук. Пока пил чай, слезы на чайнике высохли. Вспомнил, как госпожа Оота упала ему на колени, когда он поставил на пол пустую чашку.

— Когда делали эту фотографию, мама еще не была худая, — сказала Фумико и замолчала, а потом добавила: — Как бы вам сказать … Мне не хотелось ставить ее последнее фото, на котором она очень похожа на меня.

Кикудзи резко обернулся.

Фумико потупилась. Вероятно, она все время смотрела ему в спину.

Кикудзи уже можно было отойти от останков и сесть лицом к Фумико.

Но какими словами вымолить у нее прощение?

Но, к счастью, на глаза обратилось «сено». Едва опершись на руки, Кикудзи остановил взгляд на горшочке.

Из-под белой глазури едва проступал багрянец. Кикудзи протянул руку и коснулся волшебной поверхности кувшина: она была холодная, и от слабого багрянца, казалось, струился тепло.

— Митани-сан, простите маму! — Сказала Фумико и опустила голову.

Кикудзи испугался — она, казалось, вот-вот упадет.

— Да что вы … Это мне надо молить прощения … Но я не смею об этом говорить, потому что мне нет прощения … Фумико-сан, мне так стыдно перед вами … Я даже не знаю, как решился на эту встречу.

— Нет-нет, это мне стыдно! — Ее лицо вспыхнувшее. — Я готова сквозь землю провалиться.

По ее ненапудрених щеках и белоснежной шее разлился румянец. Только теперь Кикудзи увидел, как истощили Фумико душевные переживания.

Румянец был так бледен, вызвавший опасения — не больна Фумико малокровием?

В Кикудзи сжалось сердце.

— Я думал, что вы возненавидели меня.

— ненавидеть? Как вы можете! .. Разве мама ненавидела вас?

— Нет … Но это я довел ее до смерти …

— Она сама ее выбрала. Я так думаю. Целую неделю я над этим думала.

— Все это время вы были сами?

— Да. А мне к этому привыкать! Ведь мы с мамой жили вдвоем.

— И за меня она покончила с собой! ..

— Она умерла, потому что так сама захотела. Если кто и виноват в ее смерти, то только я. Поэтому и ненавидеть я должна только себя … Винить кого — значит бросать тень на маму, позорить ее светлую память. Запоздалое раскаяние и угрызения совести — все это ляжет бременем на душу покойницы.

— Вы правы, но если бы я с ней не встретился. — Кикудзи запнулся.

— Мне кажется, что мертвые нуждаются только одного — чтобы их простили. Возможно, и мама умерла потому, что хотела получить прощение.

Фумико встала и вышла из комнаты. От ее слов перед глазами Кикудзи будто спала завеса.

«Неужели можно облегчить душу мертвых?» — подумал он.

Беспокоиться о мертвых — так же глупо, как и хулить их. Разве мертвым не безразлично к морали живых? .. Кикудзи еще раз посмотрел на фото госпожа Оота.

Вот теперь они сидят и вспоминают покойницу. И, наверное, видят перед собой разные образы: он — госпожа Оота, она — мать.

Это же вполне естественно, ведь Фумико не могла знать свою мать как женщину.

Простить и быть прощенным. Кикудзи думал, как во сне укачиваний волнами тепла, шли от госпожи Оота.

Казалось, то ощущение наплывали на него от чашек, красной и черной.

А разве Фумико могла об этом догадываться?

Странно, что дочь, плоть и кровь матери, — ее подобие незаметно сжала очертаниях девушки, — не знает, чем жило ее тело.

Еще тогда, когда Фумико встретила его в прихожей, на Кикудзи повеяло знакомой нежностью — в овальном лице он увидел черты ее матери.

Если госпожа Оота горько ошиблась, усмотрев в Кикудзи черты его отца, то впечатление Кикудзи, что Фумико — вылитая мать, могло обернуться страшным проклятием. И Кикудзи покорно отдался на волю чувствам.

Он смотрел на ее пересохшие полные губы и чувствовал, что Фумико не умеет противоречить.

Наверное, надо совершить что похуже, чтобы вызвать в ней сопротивление.

В плену таких размышлений Кикудзи сказал:

— Ваша мать была слишком мягкой и отзывчивой, поэтому и не выдержала. Да и я, кажется, был с ней жесток, его здоровье подточили и мои упреки. Ведь я никогда робкий и трусливый …

— Она сама виновата … Сначала ваш отец, потом вы. Мне кажется, что не в этом ее настоящая удача …

Фумико запнулась и покраснела. На этот раз румянец был ярче.

III

Цитата:

Дома Кикудзи принялся ставить в «сено» цветы — белые розы и бледные гвоздики.

Кикудзи не мог избавиться от ощущения, будто он влюбился в Софи Оота лишь после ее смерти.

И еще ему казалось, что об этой любви он узнал благодаря ее дочери Фумико.

Некоторое время Кикудзи сидел неподвижно и смотрел на цветы.

Их белые и бледно-розовые лепестки сливались с поверхностью «сено» в один сплошной дымку.

На его фоне перед глазами Кикудзи замрила Фумико — сжавшееся в клубочек на татами, она плакала в запустел доме …

Дождь пороснув так, что на земле в саду запрыгали водяные брызги. Кикудзи поднялся и позвонил Фумико.

— Оота-сан уехала … — Ответил ему чей-то голос на том конце провода.

— Что? .. — Кикудзи не верил. — Простите, я хотел бы …

«Неужели продала дом?» — подумал он.

— А вы не скажете, где она поселилась?

— Подождите минутку.

Наверное, это говорила служанка.

Она вскоре подошла к телефону и словно прочитала по бумажке адрес Фумико. Объяснила, что Фумико в доме господина Тодзаки. Дала и телефонный номер.

Кикудзи позвонил туда.

Фумико отозвалась чистым голосом.

— Это я, Фумико. Извините, что заставила вас долго ждать.

— Фумико? Это я, Митани. Я звонил вам домой.

— Ой, простите.

Ее голос угас, как когда у матери.

— Когда вы перебрались?

— На этом …

— Чего же вы мне не сообщили?

— Последнее время я живу у подруги. Я продала свой дом.

— Вот как …

— Я долго колебалась: сообщить или нет? Сначала решила, что не следует, а вот недавно начала жалеть, что ничего вам не сказала.

— И хорошо, что сожалели.

— Вы действительно так считаете?

Кикудзи почувствовал, как тело полнится легкостью и бодростью, будто он только искупался. Неужели телефонный разговор может быть такой животворной?

— Как посмотрю на «сено», что вы подарили, то так и хочется вас увидеть.

— Да что вы … А у меня есть еще одно … Небольшая цилиндрическая чашка. Я собиралась и подарить ее вам, но мама каждый ею пользовалась и на венцах пристала ее помада …

— Неужели?

— Так мама говорила.

— Разве помада может пристать?

— У этой чашки красноватый оттенок. Мама говорила, что на венцах помада так ввибралася, что ее уже ничем не смоешь и не вытравишь. Уже после маминой смерти я присмотрелась и заметила, что, действительно, по краям в одном месте краска будто гуще.

Неужели для Фумико это была пустая болтовня? А Кикудзи трудом ее слушал.

— У нас здесь настоящий ливень. А у вас? — Перевел он разговор на другое.

— Льет как из ведра. Только так грохнуло, что я чуть не умерла.

— Зато после дождя будет свежо. Я уже пять дней не хожу в контору, сижу дома. Может, вы пожаловали ко мне в гости?

— Спасибо, но я решила заглянуть к вам, когда найду себе работу. Надумала работать. — Кикудзи не успел ответить, как она продолжала: — Я так обрадовалась, что вы позвонили! Обязательно приду. Впрочем, может, нам не следует встречаться …

Кикудзи переждал, пока он перестанет, оделся и велел служанке составить постель.

Его самого удивило, что он пригласил Фумико в гости.

Особенно то, что голос девушки будто развеял мрак вины перед госпожой Оота.

Видимо, этот голос и вызвал в его воображении образ ее матери.

брился, Кикудзи стряхивал пену с кисточки на листья кустов и мочил его в дождевой воде, которая стекала с крыши.

полудня кто пришел. Кикудзи подумал, что это Фумико, и поспешил в прихожую. Но перед ним стояла Тикако.

— А-а, это вы …

— Такая жара … Я давненько не была у вас, вот и решила навестить. Как здоровье?

— Не совсем хорошо.

— О, это уже плохо. Вы такие бледные …

Насупившись, Тикако рассматривала Кикудзи.

«Удивительно, как я мог подумать, что это стучат гэта Фумико. Ведь она, наверное, придется одетая по-европейски », — рассуждал Кикудзи.

— Вижу, вы себе вставили зубы. Совсем помолодели, — сказал он.

— Теперь, когда начался сезон дождей, у меня больше свободного времени … Но они слишком белые. Но, думаю, вскоре немного потемнеют.

В гостиной, где только спал Кикудзи, Тикако посмотрела на токонома.

— Ничего нет, чисто и даже приятно, — сказал Кикудзи:

— Да, лучше дождевой поры. Правда, одна-две цветка … — Тикако перебила обернулась. — А где «сено» Оота-сан?

Кикудзи молчал.

— По мне, лучше бы его вернуть.

— Это мое дело.

— Не сказала бы …

— Во всяком случае, вы мне не указ.

— Не знаю … — Тикако улыбнулась ослепительно белыми вставными зубами. — Я пришла, чтобы вам посоветовать. — Она вдруг вытянула руки и розвела.нимы, будто то отгоняя .- Если не изгнать злых чар из вашего дома, то …

— Не пугайте, я не боюсь!

— Я хочу задать вам свои требования, как сваха …

— Если вы имеете в виду дочь Инамурив, то я отказываюсь говорить об этом.

— Да вы что! Это же малодушие — отказываться от прекрасной невесты только потому, что не нравится сваха. Сваха — это как кладка. Так ступайте по ней отважнее. Ваш отец охотно пользовался моими услугами.

Кикудзи поморщился.

Когда Тикако начинала спор, у нее поднимались плечи. Так было и на этот раз.

— Чтобы вы знали, я не такая, как Оота-сан. Со мной легко иметь дело. Я и о взаимоотношениях с отцом могла бы вам рассказать, не втаюючы ничего. К сожалению, я не занимала в его душе столько места, как другие. Все быстро закончилось, как и началось. — Тикако опустила глаза. — Однако я не жалуюсь на судьбу. Потом не раз и не два ваш отец радостно прибегал к моим услугам, зная, что я не подведу.

Вообще, мужчины предпочитают поручать свои дела женщинам, с которыми у них что-то было … Вот так благодаря ему я набралась здравого смысла.

— Умгу …

— Так послушайте этого здравого смысла.

Кикудзи чуть не попался на крючок простодушия.

Тикако вынула из-под оби веер.

— Должен вам сказать, что человек не научится разумении, если у нее резко выраженная мужская или женская натура.

— Действительно? .. Получается, мудрость доступна только людям без пола?

— Вы смеетесь? А я вам скажу, что только люди без пола, как вы их называете, видят насквозь и женщин, и мужчин. Вы думаете, Оота-сан выбрала смерть с бухты-барахты? На кого же тогда она оставила свою единственную дочь? Я думаю, она заранее решила: вот, мол, я умру, а дочь присмотрит Кикудзи-сан …

— Такое скажете …

— Я долго думала и вот у меня возникло подозрение … Она же своей смертью хотела помешать вашему бракосочетанию. Она не просто так умерла. Для этого была своя причина.

— Что за химеры? — Сказал Кикудзи и вдруг почувствовал, что эти химеры поразили его в самое сердце. Как молния.

— Кикудзи-сан, вы говорили Оота-сан о дочери Инамурив?

Кикудзи все вспомнил, но сделал вид, что ничего не знает.

— А разве это не вы сказали Оота-сан по телефону, что дело с моим браком уже решено?

— Я. А что? Даже предупредила: «Не смей мешать! Тот же вечер Оота-сан и умерла.

Наступило молчание.

— Откуда вы Кикудзи-сан, узнали об этом разговоре? Она вам жаловалась?

Кикудзи был захвачен врасплох.

— Значит, приходила. Я знала, что так будет. Еще тогда, когда она екнуло в трубку.

— Значит, это вы свели ее в могилу.

— Думайте, что угодно. Я всегда выходила злодейкой. Как было нужно, то и ваш отец использовал меня в этой жестокой роли. Я и сегодня готова войти в эту роль. Только не думайте, что в знак бывшей отцовской привязанности …

Кикудзи понял: Тикако дала волю своим глубоко укоренившимся ревности и ненависти.

— Пусть вас не интересует, что за кулисами. Взгляд Тикако будто скользил вдоль ее носа. — Хотите, кривиться — вот, мол, назойливая старуха, пихает носа в чужое просо! .. А я тем временем прогоню ведьмовское отродье и помогу вам взять выгодный брак.

— Хватит о выгодный брак!

— Ну пусть так. Я согласна, что не надо мешать сюда Оота-сан. — Голос Тикако смягчился. — Впрочем, Оота-сан была уже не такая и плохая … Она, вероятно, молилась, умирая, чтобы вы взяли ее дочь себе в жены.

— Опять вы своей?

— Это истинная правда! Неужели вы, Кикудзи-сан, не догадываетесь, что она в уме уже выдала дочку за вас? Если нет, то вы витает в облаках … И во сне и наяву она, как зачарованная, думала только о вашем отце. Можете назвать это чистым чувством, если хотите. Запуталась сама в своих химерах, запутала и дочь, и вот поплатилась жизнью … Посмотреть сбоку, то будто над ней висело какое страшное проклятие. Нечистая сила расставила свои силки …

Кикудзи встретился взглядом с Тикако.

Ее маленькие глазки аж закатились.

Он не выдержал и отвернулся.

Кикудзи дал ей выговориться, не оборвал на полуслове. Потому с самого начала чувствовал шаткость своего положения и к тому же был потрясен чудовищным догадкой Тикако.

Неужели госпожа Оота стремилась женить его на дочери? .. Кикудзи и в мыслях такого не было. Да и сейчас не верил.

Это была выдумка, порожденная ядом ревности, отвратительная, как и черное пятно на ее груди.

И все же эта выдумка поразила Кикудзи, как удар молнии.

Кикудзи стало страшно.

Неужели он, сам в глубине души мечтал об этом? .. Ведь бывает, что захват матерью переходит на ее дочь … Но Кикудзи в уме еще наслаждался пьянящими объятиями госпожа Оота. Поэтому, наверное, его опутано какими чарами, если его незаметно тянуло к дочери.

Теперь ему казалось, что он вполне переменился после встречи с госпожой Оота. Кикудзи словно оцепенел.

— Заходила барышня Оота. Сказала, что придет в другой раз, если у вас гости … — Сообщила служанка.

— Что? .. Она пошла? Он бросился в прихожую.

II

Цитата:

— Как хорошо, что вы позвонили … — Вытащив свою тонкую белую шею, Фумико подняла на Кикудзи глаза.

В ямке, где кончалась шея и начинались грудь, легла желтоватое тень.

Что это? Игра света или признак истощения? .. Кикудзи, однако, почувствовал, что ему вдруг стало легче на сердце.

— А у меня Куримото.

Он сказал это спокойно, без напряжения. Как только увидел Фумико, недавней растерянности как не бывало. Она кивнула.

— Я догадалась, он ее зонтик …

— А-а, вот эта … Действительно …

Под стеной в прихожей стояла серая зонтик с длинной ручкой.

— Может, вы побыли в чайном павильоне? А я тем временем выведу старую Куримото.

Кикудзи не мог себе простить, что заранее не избавился Тикако. Ведь знал, что придет Фумико.

— Мне все равно …

— Тогда заходите, пожалуйста.

Фумико прошла в гостиную и приветливо поздоровалась с Тикако, как и не догадывалась о ее враждебное отношение к себе. Поблагодарила Тикако за сочувствие.

Тикако сидела, задрав голову и чуть приподняв левое плечо, как на уроке, когда следила за движениями ученицы.

— У вашей матери была ранимая душа … А в этом мире таким людям трудно … Вот и умерла, увядшая последняя нежный цветок.

— Я бы не сказала, что она была даже такая нежная.

— Наверное, ей жаль, что покинула вас на произвол судьбы …

Фумико потупилась.

Ее пухлые губы плотно сомкнулись.

— Вам, наверное, грустно. Самое время обновить уроки чайной церемонии.

— Да знаете, я уже …

— Развейте тоску.

— Я теперь не могу себе этого позволить.

— Да что вы говорите! — Тикако подняла руки с колен. — Признаюсь, я зашла проветрить чайный павильон. Пора уже, сезон дождей будто прошло. — Тикако посмотрела на Кикудзи. — Фумико-сан, может, и вы со мной пошли?

— Даже не знаю …

— С разрешения Кикудзи-Сана возьмем мамино «сено».

Только теперь Фумико взглянула на Тикако.

— Вспомним маму …

— Я еще расплачусь там.

— Ничего, поплачу, легче станет. Вскоре в Кикудзи-Сана появится молодая хозяйка и я уже не смогу ходить в павильон. А у меня с ним связано столько воспоминаний … — Тикако улыбнулась, но сразу стала серьезнее, — Конечно, если произойдут помолвке с Юкико-сан.

Фумико кивнула. Ее овальное, как у матери, лицо было непроницаемое. На нем лишь проступала безграничная усталость.

— Зачем говорить о том, чего еще не решено? Вы ставите Инамуру в неудобное положение, — заметил Кикудзи.

— А я сказала — если произойдут помолвка … — Возразила Тикако. — Как говорится, нет добра без худа. Фумико-сан, считайте, что вы ничего не слышали, пока дело не решено.

— Ладно! — Фумико снова кивнула.

Тикако крикнула служанку и пошла убирать чайный павильон.

— Осторожно, листья под деревьями еще мокрое, — донесся из сада ее голос.

[1] «Сено» — кувшин в стиле Сено Сосина (1441-1522), известного мастера чайной церемонии.

Двойная звезда

И

Цитата:

К Кикудзи посетила Тикако и сообщила: «И Фумико, и дочка Инамурив повыходили замуж».

— Кикудзи-сан, как же так? Вы говорите, что Юкико красивая девушка, и сами же выпускаете ее из рук. Такой, как она, не найдете во всем мире, хотя бы всю жизнь искали … Как это вы не понимаете такой простой вещи? — Укоряла Тикако. — Вы молодой, неопытный, и ничто вас не касается. Да поймите, что один неосторожный шаг изменил судьбу двух людей — вашу и Юкико-сан! Она чувствовала к вам привязанность. А вы … Если она будет несчастной за другим, то в этом и ваша вина.

Кикудзи промолчал.

— Но пока вы вилежувались в темноте и любовались светлячками, и Фумико выскочила замуж.

— Когда?

Это известие ошеломило Кикудзи больше, чем замужество Юкико. Ему показалось, что земля уходит из-под ног. Кикудзи застали врасплох. Тикако, видимо, на это и рассчитывала.

— Я тоже долго не могла опомниться, когда узнала. Вот тебе и раз! Будто сговорились обе. И от молодежи всего можно ожидать … Правду говоря, я рада за Фумико — хоть не стоять вам на пути. Но вот беда — Юкико-сан тоже отдалась замуж. Я ходила как оплеванный … И все ваша нерешительность.

Кикудзи все еще не верил в замужестве Фумико.

— Оота-сан все время стояла вам поперек дороги. Даже после смерти … Может, хоть теперь ее чары покинут ваш дом. — Тикако посмотрела на сад. — Успокойтесь и возьмитесь в сад. Даже в темноте видно, как разрослись деревья, как там душно и мрачно!

По отцовской смерти прошло уже четыре года, а Кикудзи ни разу не приглашал садовника. Действительно, деревья разрослись, даже вечером в саду было так душно, будто под листьями сохранилась полуденная жара.

— Наверное, служанка не поливает? Вы могли бы сказать ей, чтобы она следила своих обязанностей.

— Чего это вас волнует?

Кикудзи недовольно морщился на каждое слово Тикако, и одновременно позволял ей болтать о чем угодно. И так бывало всегда.

вычитывая ему, Тикако пыталась втереться в доверие и выведать, что у него на душе. Кикудзи давно разгадал эти хитрости. Он откровенно опирался ей и остерегался, чтобы ненароком не оговориться. Тикако догадывалась об этом, но делала вид, что ничего не замечает, лишь иногда давала почувствовать, что видит Кикудзи насквозь.

Она редко попрекала его чем-то неожиданным, а затрагивала в его сердце те струны, которые вызвали отвращение к самому себе.

В этот вечер, известив о женитьбе Юкико и Фумико, она следила, как Кикудзи воспримет новость. «Зачем оно ей?» — Подумал Кикудзи и решил остерегаться. Если Тикако ранее хотела соединить его с Юкико, а Фумико отстранить, то чего она лезет ему в душу теперь, когда девушки вышли замуж? ..

II

Цитата:

конце рабочего дня, когда Кикудзи собирался выходить из конторы, его задержал телефонный звонок. Это я, Фумико, — послышался в трубке тихий голос.

— Алло … Митани слушает …

— Это я, Фумико.

— А-а, это вы …

— Простите, что потревожила вас на работе, .. Иначе я не успела бы.

— А что такое?

— Я послала вам письмо, и, кажется, забыла наклеить марку …

— Вот как? Я еще не имел удовольствия его получить.

— Я купила на почте десять марок, послала письмо, а когда вернулась домой, смотрю — аж все марки при мне. Видите, какая я невнимателен. Думаю, надо попросить прощения, пока письмо не дошло …

— Но стоит учитывать такой мелочи! — Ответил Кикудзи и подумал, что это письмо, вероятно, возвещал о браке. — Письмо по поводу радостного события?

— Что? .. Я всегда говорила с вами по телефону, и вот впервые написала письмо … Долго колебалась — посылать или нет … Вот и забыла наклеить марку.

— Откуда вы звоните?

— Из автомата возле токийского вокзала. Здесь очередь, люди ждут.

— Из автомата? — Удивился Кикудзи. — А вас можно поздравить?

— Ага … наконец … От кого вы узнали?

— Куримото сказала.

— Куримото-сан? А она от кого? .. Ужасный человек! ..

— Теперь вам вряд ли придется встречаться с ней. Помните, когда мы в последний раз говорили по телефону, в трубке был слышен шум дождя? ..

— Да, вы уже говорили. Я тогда как раз перебралась к подруге и колебалась, известить вас или нет … Как и сейчас.

— Вот хорошо, что вы сами дали о себе знать! Я тоже сомневался — поздравлять или нет, — когда Тикако принесла эту весть …

— Знаете, грустно, когда тебя считают пропали без вести.

На последних словах голос Фумико стих, как у матери. В Кикудзи перехватило дух.

— Но было бы лучше, если бы я таки исчезла … — Фумико на мгновение умолкла, а затем добавила: — Я живу в нуждающиеся комнатке на шесть татами. Нашла одновременно с работой.

— Ого! ..

— Начала работать в самую жару, поэтому так устаю …

— Конечно … а еще сразу после женитьбы …

— Что? .. Которого браке?

— Я вас поздравляю!

— Ну что вы! .. Смеетесь? ..

— Вы же якобы вышли замуж …

— Я?

— Разве нет?

— Да что вы! .. Как я могу … в таком состоянии? .. Только мама умерла, а я …

— Оно так, но …

— Это вам Куримото-сан сказала?

— Ага.

— Зачем? Не понимаю? .. И вы, Митани-сан, поверили? Фумико будто спрашивала саму себя.

Кикудзи вдруг решительно сказал:

— Это не телефонный разговор. Мы не могли бы с вами встретиться?

— А чего же …

— Подождите около токийского вокзала, я сейчас приеду.

— Да, но …

— Вы хотите где-нибудь?

— Я не хочу ждать на улице. Лучше я приду к вам домой.

— Может, вместе поедем?

— Тогда придется ждать вас на улице.

— А вы бы не зашли ко мне … на работу? .

— Нет … Я приеду к вам домой.

— Пусть так. Я тоже скоро буду. Если приедете раньше, подождите меня в гостиной.

Если Фумико сядет на электричку, то прибудет раньше него. Кикудзи подумал, что девушка могла ехать в том же вагоне, и принялся искать ее глазами на перроне, когда вышел из вагона.

Фумико действительно приехала раньше.

Служанка сказала, что она в саду. Кикудзи обошел дом и увидел Фумико, сидевшая на камне в тени олеандра.

— Добро пожаловать! — Приветливо сказал Кикудзи, подходя к гостье.

Фумико не успела поздороваться первой и сказала:

— Извините, что позвонила вам на работу …

Она встала, отведя назад одно плечо, будто опасалась, что Кикудзи схватит ее за руку, как только подойдет поближе.

— Вы по телефону такое сказали … Вот я и пришла, чтобы опровергнуть ваши слова.

— Вы о браке? Честно говоря, я тоже был удивлен …

— Чем? — Фумико опустила глаза.

— Сначала — тем, что вы вышли замуж, а второй — что понятия такого не было. Получается, что я был удивлен дважды.

— Дважды?

— Да.

Кикудзи двинулся по каменным плитам садовой дорожки.

— Зайдем отсюда в дом. Что же вы не ждали меня в гостиной? — Он сел на галерее. — Недавно, когда я здесь отдыхал после дальней дороги, поздно вечером появилась Тикако.

Из комнаты крикнула служанка. Видимо, хотела спросить насчет ужина, о которой Кикудзи говорил по телефону, когда выходил из конторы. Он зашел в дом и вскоре вернулся в белом хлопковом кимоно.

Между тем Фумико успела пидпудриты щеки. Когда Кикудзи сел, она спросила:

— А что, собственно, сказала Куримото-сан?

— Просто сказала: «Фумико-сан вышла замуж».

— И вы, Митани-сан, поверили? ..

— Такой лжи трудно не поверить.

— У вас не закралось никаких сомнений? В черных глазах Фумико выступили слезы.

— Неужели бы я могла теперь выйти замуж? Или вы считаете, что я способна на такое? .. И мама, и я столько настрадались, столько намучились … Этим страданием сих пор не видно …

Кикудзи показалось, будто мать Фумико сих пор жива.

— Мы привыкли полагаться на людей и верили, что нас поймут … Но неужели так казалось? А может, это собственное отражение в зеркале души? ..

Фумико готова была заплакать.

Кикудзи немного помолчал, а потом сказал:

— Фумико-сан, помните, я вас спросил: «Вы думаете, я мог бы теперь жениться?» В тот день еще был ливень …

— Когда гремело?

— Да. А сегодня вы спрашиваете меня то же.

— Нет, не совсем то …

— Вы мне не раз говорили, что я женюсь.

— Между вами, Митани-сан, и мной большая разница … — Фумико не спускала глаз, полных слез, с Кикудзи. — Да, да, существенная разница …

— В чем?

— Да хоть в общественном положении …

— В общественном положении?

— Да. У нас разное положение. Могу сказать, если хотите, что у нас разные судьбы … Моя такая мрачная …

— Вы хотите сказать, что вас мучает чувство вины? .. Но во всем виноват я.

— Нет! — Фумико решительно покачала головой, а с ее левого глаза вдруг выкатилась слеза и поползла вниз по виску. — Мама весь грех взяла на себя и умерла. Впрочем, я не считаю, что это был грех. Это было ее горе. Грех никогда не смоешь, а горе проходит.

Кикудзи опустил глаза.

— Но ведь вы, Фумико-сан, своими словами о несчастной судьбе бросаете тень на вашу мать.

— Возможно, я не так выразилась — не несчастная судьба, а глубокое горе.

— Глубокое горе.

Он хотел сказать: «Глубокое горе — где то же самое, что и глубокая любовь», — но сдержался.

— А кроме того, у вас есть на примете девушка, Юкико-сан. Это тоже нас отличает. — Фумико будто хотела перевести разговор на другое. — Куримото-сан, видимо, считала, что мама мешает вашему браку. Она сказала, что я вышла замуж, значит, и меня она такого же мнения. Иначе как же все объяснить.

— Но она сказала, что и Инамура-сан вышла замуж.

Фумико растерялась.

— Как? .. Не может быть … Наверное, ложь! — Фумико замотала головой. — Когда же это произошло?

— Женитьба Инамура-сан? .. Видимо, недавно.

— Чистейшая ложь!

— Она сказала, что Юкико и вы — обе вышли замуж, и я не хотел в это верить. — Кикудзи понизил голос — Что касается Юкико, то, может, Тикако говорила правду.

— Все это ложь! Кто же устраивает свадьбу по такой жаре? Теперь даже в пожилом кимоно сходишь потом … А то в свадебном наряде.

— Так летом разве никто не производит свадьбы?

— Почти … Разве только иногда. Брачную церемонию основном откладывают на осень … — Из глаз Фумико вдруг закапали слезы, она смотрела, как они расплываются на коленях пятнышком. — А все-таки зачем Куримото-сан сказала неправду?

— Ловко она меня обманула, — сказал Кикудзи.

«Но чего Фумико заплакала? .. Зато можно быть уверенным, что ее брак — выдумка. А может, Юкико действительно вышла замуж, и Тикако, чтобы отстранить Фумико, наврала о ней? .. »- Мучился догадками Кикудзи.

Впрочем, такое объяснение его не удовлетворяло. Ему все же казалось, что и бракосочетание Юкико — неправда.

— В любом случае, пока мы не узнаем, сказала Куримото правду о Юкико, ее шутки не поймем.

— Шутки? ..

— Считаем, что это шутка.

— Странный шутка! Если бы я сегодня вам не позвонила, вы поверили бы, что я замужем.

Служанка снова позвала Кикудзи.

Через минуту он вернулся на галерею с письмом.

— Фумико-сан, ваше письмо прибыл. Без марки … Кикудзи взялся раскрывать конверт.

— Нет-нет, не надо!

— Почему?

— Не хочу. Отдайте назад, прошу! — Фумико протянула руку. — Отдайте!

Кикудзи спрятал его за спину.

Пытаясь схватить письмо, Фумико одной рукой невольно оперлась о его колени. Ее руки потянулись в разные стороны, и Фумико потеряла равновесие. Чтобы не упасть на Кикудзи, она отклонила левую руку назад, а правого вцепилась в письмо за его спиной. И все же казалось, что она вот-вот упадет. Ее голова почти касалась груди Кикудзи. Но девушка не упала, ловко вывернулась, ее левая рука снова зиперлась на его колени. Странно! Как это она сумела пидтриматися той рукой?

Какая ловкость! Какая гибкость! Кикудзи чуть не ахнул — с такой силой он почувствовал женщину, госпожа Оота.

И как Фумико успела увернуться? .. Откуда взялась такая гибкость? .. Непостижимая тайна женского естества.

тот миг, когда Кикудзи готовился испытать на себе тяжесть ее тела, Фумико мелькнула у него теплом и запахом женщины.

Это был сильный запах. Запах женщины, с утра до вечера была на работе. Так пахла пожалуйста госпожа Оота.

— Ну отдайте!

Кикудзи не сопротивлялся.

— Я его порву.

Отвернувшись, Фумико на клочки искромсала письма, ее шея и руки были влажные.

Стараясь не упасть на Кикудзи, она сначала побледнела, а потом покраснела. Наверное, ей стало душно.

III

Цитата:

Обычная ужин, заказанная в близком ресторане, была невкусной.

Перед Кикудзи стояло цилиндрическое «сено». Как всегда, его принесла служанка.

Он сразу обратил на него внимание. Взгляд Фумико тоже остановился на чашке.

— Вы пьете из нее чай?

— Да.

— Вот так получилось … — В голосе Фумико было меньше неловкости, чем чувствовал сейчас Кикудзи. — Только я вам ее подарила, как сразу пожалела. И в письме об этом написала …

— О чем?

— Конечно, о «сено» … Просила простить за такой никудышный подарок …

— Да что вы! .. Это не плохая вещь.

— А я вот не вижу в ней ничего хорошего. Иначе мама не пользовалась бы ею каждый день.

— Я не большой знаток, и, мне кажется, это «сено» замечательное. — Кикудзи взял чашку в руки и повертел перед глазами.

— Но ведь есть сколько угодно лучших. Вы будете пить из нее, и невольно вспомните, что таки есть …

В Кикудзи защемило сердце.

Пожалуй, Фумико мечтает, чтобы память о матери была ценной, чтобы Кикудзи, коснувшись ее руками, с любовью вспоминал ее саму и мать.

И Кикудзи невольно проникся этим желанием — теперь и он готов был согласиться, что подарок на память о госпоже Оота должно быть наилучшим.

Видимо, это и было заветной мечтой Фумико. Свидетельство тому — кувшин «сено».

Холодная поверхность кувшина, будто дышала жаром, вызвала в воображении Кикудзи тело госпожи Оота. И не было в той упоминании ни капли стыда, ни раскаяния — красота побеждала.

Глядя на шедевр керамики, Кикудзи чувствовал, что госпожа Оота была совершенным творением природы. А шедевр недосягаем для осуждения.

тот день, в ливень, Кикудзи сказал Фумико по телефону, что «сено» вызывает в нем желание видеть ее. И тогда Фумико вспомнила о другом «сено» и принесла Кикудзи чашку.

Чашка «карацу» 1 была простая, без всякого рисунка. Сквозь синеву ее поверхности с желтоватым оттенком проступал легкий багрянец. Внизу она была сильно выпуклой.

— Наверное, это была любимая чашка вашего отца, и он брал ее с собой в путешествие … Она в его стиле. Казалось, Фумико не замечала, что играет с огнем. Кикудзи не хватило духу сказать, что «сено» напоминает ему о ее матери. Две чашки стояли перед ним, как две души — отца и госпожа Оота.

Древние чашки … им, видимо, лет триста-четыреста, а сколько в них свежести! .. Казалось, жизнь бьется под их гладкой поверхностью.

Кикудзи смотрел на чашки, а ему мерещились его отец и мать Фумико такие же чистые и непорочные.

На восьмой день после смерти госпожи Оота Кикудзи признался, что ему страшно оставаться наедине с Фумико.

А вот сейчас чувства как не бывало. Неужели оно выветрилось лед влиянием прекрасной керамики?

— Какая красота … — Произнес Кикудзи бы про себя. — Отец возился с чашками, хотя такое занятие и не в его характере … Видимо, хотел заглушить этим угрызения совести …

— Угрызения совести? ..

— Потому смотришь на чашку и забываешь, что у ее бывшего владельца могли быть грехи … А отец прожил лишь частичку того, что выпало на долю этой чашки.

— Смерть идет за нами по пятам. Какой ужас! .. Чего я только не делала, чтобы забыть о мамину смерть! А она все стоит за каждым из нас …

— Правду говорите … Когда все время думаешь о мертвых, то кажется, будто и сам неживой, — сказал Кикудзи.

Служанка принесла чайник. Она, наверное, подумала, что им нужен кипяток для чайной церемонии — Кикудзи и Фумико уже давненько сидели в павильоне.

Кикудзи предложил Фумико приготовить чай в «карацу» и «сено» так, будто они в пути.

Девушка сговорчиво кивнула.

— Тогда я смогу еще раз выпить из маминой чашки перед тем, как ее разбить …

Она вынула из ящика бамбуковую мутовки и вышла ее помыть.

Летнее солнце еще не зашло.

— Словно в пути … — Проговорила Фумико, сбивая чай в маленькой чашке.

— Пусть в дороге. А где же мы тогда остановимся? В отеле?

— Не обязательно в гостинице. Можно на берегу реки или в горах. Надо было взять холодной воды, словно из горной реки …

Вынимая мутовки, Фумико взглянула своими черными глазами на Кикудзи, а потом обратила взгляд на «карацу», которую подавала ему на ладони.

И взгляд Фумико, и чашка оказались в Кикудзи перед коленями.

Кикудзи почувствовал, как Фумико наплывает на него волнами тепла …

Когда она поставила перед собой мамину чашку и принялась размешивать чай, бамбуковая мутовка зашуршала о край, и Фумико опустила руку.

— Тяжело!

— Наверное, потому, что чашка маленькая, — сказал Кикудзи. Руки ее дрожали.

Фумико выпустила из пальцев мутовки и больше за нее не бралась.

Она потупилась.

— Мама не дает мешать …

— Что? …

Кикудзи мигом поднялся и схватил Фумико за плечи, словно хотел вырвать из сетей заклятие.

Фумико не сопротивлялась.

IV

Цитата:

ту ночь Кикудзи никак не мог заснуть. Когда в щелях ставен забрезжит рассвет, он встал и направился в чайный павильон.

В саду, на плите перед каменным умывальником, валялись обломки «сено». Кикудзи составил вместе четыре крупных черепка и в его ладони появилась чашка. Только на ее вийцях хватало кусочка.

Кикудзи взялся его искать, но вскоре оставил.

Подвел глаза вверх. На востоке, между ветвями деревьев, яскрила одна большая звезда.

«Сколько я уже не видел утренней зари», — подумал Кикудзи, глядя на небо, которое медленно затягивали тучи.

Звезда блестела среди облаков и поэтому казалась еще большей, чем была в действительности. Ореол вокруг нее был словно бы влажный.

«Глупо собирать черепки, когда на небе сияет звезда свежим блеском», — мелькнуло в голове Кикудзи. Он бросил обломки на землю.

Вчера вечером Фумико швырнула чашку на каменный умывальник. Кикудзи даже не успел ее остановить.

Он не заметил, как она неожиданно выскочила из чайного павильона. У него только вырвалось:

— О-о-о!

Кикудзи не бросился искать черепков в темноте, а поддержал Фумико за плечи. Потому она тяжело опустилась на плите и вот-вот готова была рухнуть на землю.

— У вас есть красивее «сено» … — Прошептала она. Фумико таки переживала, что Кикудзи сравнит ее чашку с другой, лучшей …

Позже, когда он никак не мог заснуть, слова прозвучали в его душе исполненным боли прозрачным тоном.

Дождавшись рассвета, Кикудзи вышел в сад посмотреть на разбитую чашку.

Однако усмотрел звезду и бросил черепки на землю …

Кикудзи снова поднял глаза вверх и вплоть ахнул.

Звезды уже не было. Пока он собирал черепки, утренняя заря скрылась за облаком.

Кикудзи, словно обманутый, некоторое время смотрел на восток.

Неужели облако осенило звезду? .. Над крышами зданий, там, где обрывались облака, розово занимался небосвод.

— Как же их тут оставлять … — Произнес Кикудзи сам себе. Снова поднял черепки и сунул за пазуху ночного кимоно.

Жаль было бросать разбитую чашку. Да и здесь ее мог увидеть Тикако.

«Фумико умышленное ее разбила, так зачем хранить черепки?» — решил, но передумал, завернул их в бумагу и, спрятав в стенной шкаф, забрался под одеяло.

«Собственно, чего Фумико так боится сравнения? .. С чем и когда мог бы он сравнить это «сено»? .. Откуда у нее тот страх? »- Мучился догадками Кикудзи.

После вчерашнего вечера Кикудзи и не думал сравнивать Фумико с кем. Для него она стала бесподобной. Стала его судьбой.

Дохе Кикудзи всегда помнил, что Фумико — дочь пани Оота. Теперь он забыл об этом.

Ранее его очаровывала сходство дочери и матери. Ему казалось, что госпожа Оота то непостижимо перевоплотилась в Фумико. Теперь Фумико была только Фумико.

Наконец Кикудзи вырвался из отвратительной черной ОПОН, что закрывала ему мир.

Неужели его спасло грехопадения чистой Фумико? ..

Фумико не сопротивлялась, сопротивлялась только ее чистота.

Он опасался, что на этот раз проклятие ляжет на сердце тяжелым бременем, а получилось наоборот — душа словно очистилась. Произошло чудо: яд, зажить в большом количестве, вылечила больного.

С конторы Кикудзи позвонил в магазин, где работала Фумико. Она говорила, что устроилась в магазин оптовой продажи шерстяных тканей в районе Канда.

Но ее там не было. Кикудзи пришел на работу невыспавшийся. Наверное, и она долго не могла уснуть и только под утро погрузилась в глубокий сон. «А может через стыд не может сунуться из дома?» — Подумал Кикудзи.

Он позвонил еще раз, после рбиду, но Фумико не было, и он попросил у продавца ее домашний адрес.

В ее вчерашнем письме, видимо, была новая адрес, но она порвала его и положила в карман.

За ужином зашла речь о ее работе, и Кикудзи запомнил название оптовой магазина. А вот на домашний адрес не обратил внимания. Мол, зачем она ему, когда Фумико поселилась в его сердце?

После работы Кикудзи разыскал дом за парком Уэно, где Фумико нанимала комнату. Дома ее тоже не было.

На пороге Кикудзи встретила девочка лет эдак двенадцати, в матроске, — видно, еще не успела переодеться после школы. Выслушав Кикудзи, она исчезла в комнате, потом вышла и сказала:

— Оота-сан нет дома еще утром. Она сказала, что отправляется с подругой в путешествие …

— В путешествие? .. — Переспросил Кикудзи. — Отправилась в путешествие? Утром? Во сколько? И не сказала куда?

Девочка исчезла в комнате, и за минуту появилась снова. Стала поодаль, словно опасалась его и сказала:

— Я точно не знаю. Потому и моей мамы еще нет дома. У девочки были жиденькие брови.

За воротами Кикудзи оглянулся. Искал глазами комнату Фумико, но так и не нашел. Двухэтажный дом был довольно приличный, с небольшим садиком.

Кикудзи вспомнил слова Фумико: «Смерть идет за нами по пятам», — и у него закоченели ноги.

Он вынул платок и вытер пот. Так неистово тер лицо, кровь, казалось, отхлынула из головы. Платочек потемнел, стала влажной. Теперь холодный пот пополз по спине.

— Не могу поверить, что она умерла! — Сказал он себе.

Как же Фумико могла умереть, когда его самого вернула к жизни? ..

А не было ее вчерашнее минутное расслабление предвестником смерти?

А может, ту свою слабость, как и мать, Фумико считала непоправимым грехом?

— Осталась на мою голову только Куримото … — Будто выплевывая злобу в лицо воображаемому врагу, сказал Кикудзи и поспешил в тень деревьев парка Уэно.

[1] «Карацу» — керамические изделия из города Карацу и его окрестности.

Комментарий

Слеза, упав на песок,

впитала в себя

Тысячу песчинок.

Какая она тяжелая,

Эта бусинка — моя слеза!

Исикава Такубоку

Лауреат Нобелевской премии 1968 г., Кавабата Ясунари воспроизвел в своем романе чисто японский эстетическую традицию в изображении человека и природы, в трактовке вечных тем — любовь и разлуки, жизни и смерти, печали и радости. «Тысяча журавлей» несет читателю «писательское искусство, выражающий сущность японского мышления».

В чем же она, эта сущность, выражается?

Чтобы понять своеобразие творчества Я. Кавабата, надо помнить о 4 мерила красоты у японцев, три из которых — саби, ваби, убеди — коренятся в древней религии синто, а четвертое — югэн — навеянное буддийской философией.

«Саби» — это красота и естественность как неразделимые понятия. Считается, что признаки возраста способствуют выявлению сущности вещей. «Саби» — буквально «ржавчина», очарование старины, отпечаток времени, неумолимой судьбы.

Если саби — воплощение связи между искусством и природой, то «ваби» — своеобразный мостик между искусством и повседневной жизнью. В ваби воплощена! мудрая красота простоты, связанная с любым бытовым предметом.

От этих старых слов — «саби» и «ваби» — что стали употребляться вместе, возникло и новое понятие — «сибуй», которое приобрело значительно более широкое значение.

Сибуй — это одновременно красота простоты и красота естественности: каждый предмет идеальный тогда, когда сочетает в себе такие качества, как максимальная практичность изделия при минимальной обработке.

Согласно учению буддийской школы «дзен», к которой принадлежал Кавабата, непостоянство мира, которая заложена в природе непредвиденных стихийных бедствий, предусматривает целостное восприятие мира, то есть взгляд на вещи «извне» и «изнутри» одновременно, ощущение единства со Вселенной, где маленькое «я» растворяется в атмосфере действительности и становится частью безбрежного мира.

Интуиция, внутреннее пробуждение, отказ от традиционной логики — вот основные «постулаты» поэтики японского искусства, поэтому и центральное место в любом произведении японского мастера является прием намека (Едзи).

Вспомните хокку Мацуо Басе, танка Исикавы Такубоку: спокойствие, познание истины через созерцание, ненавязчивость авторов со своими идейными установками, приглашение читателя к самостоятельным размышлениям над произведением.

Не все можно увидеть глазами и понять знаниями, есть вещи и понятия, которые понятны только сердцу.

«Юген» — это та красота, которая может быть постигнута глубинными чувствами. Недосказанном, недописанной, недовершенное, то, что лежит в глубине, не стремясь выйти на поверхность, — вот что для японца достойное любования.

Японцы, в отличие от европейцев, умеют видеть прекрасное в обыденном. Сочетание искусства с повседневностью закрепилось в чайной церемонии, которую обожают японцы и которая является основой романа.

тядо (чайная церемония) — древний обычай, доведенный японской эстетике до уровня высокого искусства, — на фоне которой разворачиваются события произведения Я. Кавабата, позволяет задуматься над, скоротечностью жизни как героям романа, так и читателям.

Своеобразие произведения, отражение японской этики и эстетики, поиск гармонии человека и природы отразились и на форме произведения, которое литературоведы определяют и как роман, и как повесть.

Комментарии: